Осенью 2025 года в Лаборатории Большого Детского Фестиваля появился театральный эскиз, посвящённый тому, какой может быть поэзия. Сделала его режиссёр Анна Потебня, выпускница мастерской Юрия Бутусова. Позже вместе с драматургом Егором Зайцевым, учителем литературы и поэтом, они создали смелый спектакль-лекцию «Какой может быть поэзия», который исследует границы поэзии. Всем известно, что стихи должны быть: в рифму, в столбик, ритмичны и про чувства. Или не должны?
В полузаброшенном ДК обитают два героя: заведующая (Дарья Ворохобко) и техник (Валерий Степанов). К ним приходит долгожданный гость (Егор Зайцев). На него возложена надежда, что он расскажет заведующей и нам (зрителям) о поэзии, настоящей, возвышенной и великой. Но что-то идёт не так и, начав с Пушкина, лектор переходит к футуристам, поэтическим перформансам и даже к зумерской поэзии. Мир поэзии оказывается непредсказуемым и неустойчивым, чем удивляет и заведующую в спектакле, и многих современных читателей.
Недоросль: Как появилась форма спектакля-лекции?
Наташа Сергеевская (директор «Театрального проекта 27») и Антон Ткаченко придумали в рамках Большого Детского Фестиваля сделать лабораторию, посвящённую совмещению театра и школьного урока. Цель была не создать эскиз, режиссёрски интерпретируя определённый литературный материал (как это обычно бывает); а рассказать о темах, которые школьники изучают, через призму театра. Они искали действующих школьных учителей, которым было бы интересно создать драматургический материал специально для эскизов. И тогда я рассказала Наташе про Егора, совмещающего в жизни профессии учителя и драматурга. Он, в свою очередь, предложил взять одну из его лекций «Какой может быть поэзия» и внедрить в неё элементы театрального языка, сохраняя за собой право «играть» лектора в эскизе. По итогу родилась живая форма, в которой три персонажа с противоположными взглядами на тему вынуждены существовать в одном сценическом пространстве. А я, как зритель, могу выбрать одного из них, как наиболее узнаваемого и приближенного ко мне. И «болеть» за него. Мы не ставили перед собой задачу быть реалистичным. Я считаю, что театр попадает в зрителя не когда он работает только с конкретными бытовыми ситуациями, а когда заставляет почувствовать, что человек больше себя самого и своего личного опыта.
В полузаброшенном ДК обитают два героя: заведующая (Дарья Ворохобко) и техник (Валерий Степанов). К ним приходит долгожданный гость (Егор Зайцев). На него возложена надежда, что он расскажет заведующей и нам (зрителям) о поэзии, настоящей, возвышенной и великой. Но что-то идёт не так и, начав с Пушкина, лектор переходит к футуристам, поэтическим перформансам и даже к зумерской поэзии. Мир поэзии оказывается непредсказуемым и неустойчивым, чем удивляет и заведующую в спектакле, и многих современных читателей.
Недоросль: Как появилась форма спектакля-лекции?
Наташа Сергеевская (директор «Театрального проекта 27») и Антон Ткаченко придумали в рамках Большого Детского Фестиваля сделать лабораторию, посвящённую совмещению театра и школьного урока. Цель была не создать эскиз, режиссёрски интерпретируя определённый литературный материал (как это обычно бывает); а рассказать о темах, которые школьники изучают, через призму театра. Они искали действующих школьных учителей, которым было бы интересно создать драматургический материал специально для эскизов. И тогда я рассказала Наташе про Егора, совмещающего в жизни профессии учителя и драматурга. Он, в свою очередь, предложил взять одну из его лекций «Какой может быть поэзия» и внедрить в неё элементы театрального языка, сохраняя за собой право «играть» лектора в эскизе. По итогу родилась живая форма, в которой три персонажа с противоположными взглядами на тему вынуждены существовать в одном сценическом пространстве. А я, как зритель, могу выбрать одного из них, как наиболее узнаваемого и приближенного ко мне. И «болеть» за него. Мы не ставили перед собой задачу быть реалистичным. Я считаю, что театр попадает в зрителя не когда он работает только с конкретными бытовыми ситуациями, а когда заставляет почувствовать, что человек больше себя самого и своего личного опыта.
Недоросль: Как повлияло на спектакль то, что вы работали над ним с учителем литературы?
Егор — близкий для меня человек, и у нас был внутренний дополнительный азарт в том, чтобы впервые поработать вместе в связке режиссёр-драматург. Я много слышу о преподавании, отчасти включена в истории, связанные со школой, и слушаю много размышлений про старшеклассников, про их восприятие, про то, как с ними разговаривать. Зачастую, разбирая произведения, ты о чем-то говоришь, как со сверстником, а затем с удивлением обнаруживаешь, что возникает непонимание — и это нормально — определённого опыта у подростка ещё нет, в силу возраста — об этом тоже нельзя забывать. Сохранять баланс бывает сложно. Мы много на этот счёт дискутируем и размышляем. С другой стороны, настолько все по-разному у всех в этом трепетном возрасте…
Недоросль: Какие у вас собственные воспоминания о школе?
Я училась в районной гимназии в Бибирево. Это была хорошая школа, но я быстро начала куда-то уходить, искать друзей постарше, компании, появился театр, литература, жажда кино. Я не очень любила школу, мне было скучновато, если честно, хотя там были хорошие ребята, тоже своя компания, но хотелось поскорее вырваться в большой свободный счастливый мир без домашки. У меня был договор с родителями: надо было быть отличницей, чтобы они отпускали меня на все внеурочные занятия и к друзьям. В общем, приходилось все успевать и учить. В итоге родителей я уговорила на экстернат и закончила десятый и одиннадцатый класс за один год, о чем ни разу не пожалела.
Как-то это странно: вас загнали в один класс и вы обязаны дружить, быть друг другу интересны… проводить целые дни вместе… бред полный, не знаю... Подростковый возраст — вообще бред, всё это ужасно. Да и нормально. Не знаю. Прошло — и слава богу… Хотя вот недавно перечитывала какие-то переписки из 7-8 класса и смешно стало — такая шкодливая беззаботность со своими драмами и бедами… Захотелось на переменку в столовую.
Недоросль: Был ли у вас такой человек, который, как Егор в спектакле, разрушал мифы и стереотипы о литературе?
Я лет с тринадцати самостоятельно начала интересоваться миром вокруг и литературой в частности. Тогда был популярен лекторий «Прямая речь», в музее Гулага были лекции, в центре Вознесенского. У меня семья менее гуманитарная, больше технически направленная, поэтому литературу и искусство я для себя открывала, хватая все вокруг по чуть-чуть, где что услышала и увидела. В школе у меня человека-проводника не было. Но жажда была большая, и было много спонтанных открытий через хороших и не очень людей, встречавшихся на подростковом пути. Иногда кажется, что я больше никогда в жизни не прочту так много, как прочла в период с 15 до 16 лет.
Недоросль: Обращение к школьной тематике, атмосфере и аудитории — возвращение в то время или новый взгляд?
У меня изначально не было внутренней потенции обращаться именно к подросткам, но когда мы познакомились с Наташей Сергеевской (во время БДФ в Красноярске), она рассказала о своём театре и предложила подумать над материалом для постановки. Я сначала опешила: «Боже мой, подростковый театр. Что я должна делать? Читать реп, говорить про первую влюблённость?» и все прочие стереотипы… А через время вспомнила про пьесу Дмитрия Богословского «А если завтра нет?» — про парня, который не справлялся со своей жизнью, скажем так. Эта тема волновала меня в подростковом возрасте. Мне показалось, что это шанс поговорить о том, что не принято, на территории театра. И сказать юному человеку, что он не одинок в этой проблеме. Наташа поддержала эту идею, и год назад мы выпустили мой первый спектакль в «Театральном проекте 27». А еще через год театр предложил нам доработать наш осенний эскиз «Какой может быть поэзия» до спектакля — и Егор Владимирович присоединился. Он ведёт молодёжный поэтический клуб в Переделкино («Лито»), делал спектакли для них, преподаёт старшеклассникам — и так получилось, что для этой аудитории возник ещё один спектакль.
Егор — близкий для меня человек, и у нас был внутренний дополнительный азарт в том, чтобы впервые поработать вместе в связке режиссёр-драматург. Я много слышу о преподавании, отчасти включена в истории, связанные со школой, и слушаю много размышлений про старшеклассников, про их восприятие, про то, как с ними разговаривать. Зачастую, разбирая произведения, ты о чем-то говоришь, как со сверстником, а затем с удивлением обнаруживаешь, что возникает непонимание — и это нормально — определённого опыта у подростка ещё нет, в силу возраста — об этом тоже нельзя забывать. Сохранять баланс бывает сложно. Мы много на этот счёт дискутируем и размышляем. С другой стороны, настолько все по-разному у всех в этом трепетном возрасте…
Недоросль: Какие у вас собственные воспоминания о школе?
Я училась в районной гимназии в Бибирево. Это была хорошая школа, но я быстро начала куда-то уходить, искать друзей постарше, компании, появился театр, литература, жажда кино. Я не очень любила школу, мне было скучновато, если честно, хотя там были хорошие ребята, тоже своя компания, но хотелось поскорее вырваться в большой свободный счастливый мир без домашки. У меня был договор с родителями: надо было быть отличницей, чтобы они отпускали меня на все внеурочные занятия и к друзьям. В общем, приходилось все успевать и учить. В итоге родителей я уговорила на экстернат и закончила десятый и одиннадцатый класс за один год, о чем ни разу не пожалела.
Как-то это странно: вас загнали в один класс и вы обязаны дружить, быть друг другу интересны… проводить целые дни вместе… бред полный, не знаю... Подростковый возраст — вообще бред, всё это ужасно. Да и нормально. Не знаю. Прошло — и слава богу… Хотя вот недавно перечитывала какие-то переписки из 7-8 класса и смешно стало — такая шкодливая беззаботность со своими драмами и бедами… Захотелось на переменку в столовую.
Недоросль: Был ли у вас такой человек, который, как Егор в спектакле, разрушал мифы и стереотипы о литературе?
Я лет с тринадцати самостоятельно начала интересоваться миром вокруг и литературой в частности. Тогда был популярен лекторий «Прямая речь», в музее Гулага были лекции, в центре Вознесенского. У меня семья менее гуманитарная, больше технически направленная, поэтому литературу и искусство я для себя открывала, хватая все вокруг по чуть-чуть, где что услышала и увидела. В школе у меня человека-проводника не было. Но жажда была большая, и было много спонтанных открытий через хороших и не очень людей, встречавшихся на подростковом пути. Иногда кажется, что я больше никогда в жизни не прочту так много, как прочла в период с 15 до 16 лет.
Недоросль: Обращение к школьной тематике, атмосфере и аудитории — возвращение в то время или новый взгляд?
У меня изначально не было внутренней потенции обращаться именно к подросткам, но когда мы познакомились с Наташей Сергеевской (во время БДФ в Красноярске), она рассказала о своём театре и предложила подумать над материалом для постановки. Я сначала опешила: «Боже мой, подростковый театр. Что я должна делать? Читать реп, говорить про первую влюблённость?» и все прочие стереотипы… А через время вспомнила про пьесу Дмитрия Богословского «А если завтра нет?» — про парня, который не справлялся со своей жизнью, скажем так. Эта тема волновала меня в подростковом возрасте. Мне показалось, что это шанс поговорить о том, что не принято, на территории театра. И сказать юному человеку, что он не одинок в этой проблеме. Наташа поддержала эту идею, и год назад мы выпустили мой первый спектакль в «Театральном проекте 27». А еще через год театр предложил нам доработать наш осенний эскиз «Какой может быть поэзия» до спектакля — и Егор Владимирович присоединился. Он ведёт молодёжный поэтический клуб в Переделкино («Лито»), делал спектакли для них, преподаёт старшеклассникам — и так получилось, что для этой аудитории возник ещё один спектакль.
Недоросль: Как появился образ пространства?
Мы с Егором обсуждали, какое пространство могло бы играть на сопротивление к теме, «мешать» лекции… Всплыла в памяти заброшенная региональная библиотека, в которой сидит тётенька с утра до вечера, и никто туда не приходит... Заброшенный ДК, пережиток прошлого, узнаваемый архитектурный рудимент Союза со всеми его знакомыми до боли деталями. Эти ковры с рисунком, скрипучие кресла, полуработающие люстры, застывшие тётеньки... мракобесные, невыносимые, но и вызывающие жалость. Что-то, что мы всё никак не переживём.
Недоросль: На обсуждении после спектакля многие сочувствовали заведующей, у которой разрушились все представления о поэтическом мире. Ожидаемо ли для вас было это сочувствие?
У меня был страх уйти в чрезмерную карикатурность в персонажах, мне не хотелось делать из них дураков. Нет желания с людьми, с персонажами так поступать, жестоко высмеивать кого-то, «разоблачать»… Мы много с Дашей Ворохобко говорили о том, чтобы найти её [заведующей] настоящую боль. Она хотела, чтобы к ней пришёл прекрасный человек и поговорил с ней о том, что она любит, потому что ей не хватает этого в окружении. Но лектор приходит и говорит совсем не то, чего она ожидала. Она ждала встречи с человеком её ума, кто поймёт и оценит её страсть к Пушкину… А приходит «это»! (Егор Зайцев). Её монолог про футуристов, у которых всё из башки, а не из сердца, а важно из сердца — в этом для меня, как для Ани, есть доля правды. Новые визуальные формы — это вещь, которая зачастую чувственно меня не трогает. А мне критически важно, чтобы трогало. Но при этом я ничего не отвергаю, просто они не до конца про меня, я не из них состою. И также персонаж Даши — это не её человеческое строение. Поэтому это сочувствие для меня было важно и я рада, что со стороны зрителя оно тоже возникает. Значит персонаж живой.
Недоросль: Как появился образ техника?
Это все ложится на тему лекции, которая пошла не так: проектор не включается, вместо экрана какая-то плёнка висит, то не работает, это не работает. И нужен человек, который должен это исправлять, хотя плевать ему абсолютно на лекцию и на всех пришедших. В итоге этот образ, чему я очень рада, развился, у него появился монолог: «Это [поэзия] про вас, но что-то не про меня, я понимаю, возвышенно, здорово, круто, но как-то мимо я… мимо…» (вольный пересказ). Это очень понятно - ему не до стихов, у него есть жизнь и он с ней справляется, как умеет. Вот это «мимо..» в меня лично очень попадает. И мы даём ему прочесть Пригова – и снимается пафос. Потому что поэзия — отнюдь не про элитарность. В одной из версий Валера ещё прекрасно читал Рыжего... мы все надеемся, что как-нибудь вернём это в спектакль.
Недоросль: Можно ли назвать финал открытым?
А вам кажется, что он открытый?
Недоросль: Мне кажется, да, никому из героев не «вынесено приговора» никакого, в том смысле, что нет финальной точки истории.
Театр вообще не про заданность, не про ответ и тем более «приговор». Заведующая в начале говорит, какой должна быть поэзия — она должна воспитывать. И зал реагирует, смеётся — потому что это узнаваемый типаж. Человек, который придумал себе мифическое «воспитание» и играет в него сам с собой. Ничему нельзя научить в театре или где-то в зоне искусства. Оно не для этого существует. Финал спектакля — стихотворение «Имбовые года», на котором лектор начинает сомневаться: «Стойте, какая инверсия? А может это не стихотворение? А может это не очень хорошее стихотворение? Может быть как-то мы будем покритичнее относиться?» А они, заведующая и техник, в азарте свободного сознания начинают все называть великой поэзией. Получается, лектор породил монстра, который будет называть стихами теперь всё на свете? Заканчивает спектакль цитатой из стихотворения Яна Сатуновского: «Поэзия — это то, что я себе позволяю, что позволяю себе и чего не дозволяю». Мы даже шутили, что обязательно надо выпустить продолжение — «Какой НЕ может быть поэзия».
Недоросль: В современном театре прослеживается тенденция ухода от классических приёмов. Зрителя все чаще вовлекают в процесс, если не требуют активных действий, то обращаются к нему напрямую. Чувствуется какое-то разрушение, за которым следует преображение. Коррелирует ли это с конфликтом вашего спектакля про поэзию, которая обретает самые неожиданные формы?
Очень важно «моё» внутреннее присутствие в стихотворении, как зрителя (слушателя). В перформативных стихах я ощущаю своё присутствие, и моё присутствие рождает поэзию. Без моего присутствия она бы не родилась, так же как и без зрителя не родился бы спектакль, мне кажется, это априори необходимое ощущение. Когда я один на кухне с книжечкой, я прочитал, посмотрел в стену, подумал, ощутил, мне больше никто не нужен. А здесь мы, создатели спектакля, должны выступать некими трансляторами, которые смогут дополнительно создать для зрителей это присутствие человека внутри поэтического текста. Когда я сталкиваюсь в театре с кондовой иллюстрацией — моё участие как зрителя становится лишним, мне не дали воздуха, «запретили» думать и фантазировать самостоятельно. Для меня не осталось места.
Мы с Егором обсуждали, какое пространство могло бы играть на сопротивление к теме, «мешать» лекции… Всплыла в памяти заброшенная региональная библиотека, в которой сидит тётенька с утра до вечера, и никто туда не приходит... Заброшенный ДК, пережиток прошлого, узнаваемый архитектурный рудимент Союза со всеми его знакомыми до боли деталями. Эти ковры с рисунком, скрипучие кресла, полуработающие люстры, застывшие тётеньки... мракобесные, невыносимые, но и вызывающие жалость. Что-то, что мы всё никак не переживём.
Недоросль: На обсуждении после спектакля многие сочувствовали заведующей, у которой разрушились все представления о поэтическом мире. Ожидаемо ли для вас было это сочувствие?
У меня был страх уйти в чрезмерную карикатурность в персонажах, мне не хотелось делать из них дураков. Нет желания с людьми, с персонажами так поступать, жестоко высмеивать кого-то, «разоблачать»… Мы много с Дашей Ворохобко говорили о том, чтобы найти её [заведующей] настоящую боль. Она хотела, чтобы к ней пришёл прекрасный человек и поговорил с ней о том, что она любит, потому что ей не хватает этого в окружении. Но лектор приходит и говорит совсем не то, чего она ожидала. Она ждала встречи с человеком её ума, кто поймёт и оценит её страсть к Пушкину… А приходит «это»! (Егор Зайцев). Её монолог про футуристов, у которых всё из башки, а не из сердца, а важно из сердца — в этом для меня, как для Ани, есть доля правды. Новые визуальные формы — это вещь, которая зачастую чувственно меня не трогает. А мне критически важно, чтобы трогало. Но при этом я ничего не отвергаю, просто они не до конца про меня, я не из них состою. И также персонаж Даши — это не её человеческое строение. Поэтому это сочувствие для меня было важно и я рада, что со стороны зрителя оно тоже возникает. Значит персонаж живой.
Недоросль: Как появился образ техника?
Это все ложится на тему лекции, которая пошла не так: проектор не включается, вместо экрана какая-то плёнка висит, то не работает, это не работает. И нужен человек, который должен это исправлять, хотя плевать ему абсолютно на лекцию и на всех пришедших. В итоге этот образ, чему я очень рада, развился, у него появился монолог: «Это [поэзия] про вас, но что-то не про меня, я понимаю, возвышенно, здорово, круто, но как-то мимо я… мимо…» (вольный пересказ). Это очень понятно - ему не до стихов, у него есть жизнь и он с ней справляется, как умеет. Вот это «мимо..» в меня лично очень попадает. И мы даём ему прочесть Пригова – и снимается пафос. Потому что поэзия — отнюдь не про элитарность. В одной из версий Валера ещё прекрасно читал Рыжего... мы все надеемся, что как-нибудь вернём это в спектакль.
Недоросль: Можно ли назвать финал открытым?
А вам кажется, что он открытый?
Недоросль: Мне кажется, да, никому из героев не «вынесено приговора» никакого, в том смысле, что нет финальной точки истории.
Театр вообще не про заданность, не про ответ и тем более «приговор». Заведующая в начале говорит, какой должна быть поэзия — она должна воспитывать. И зал реагирует, смеётся — потому что это узнаваемый типаж. Человек, который придумал себе мифическое «воспитание» и играет в него сам с собой. Ничему нельзя научить в театре или где-то в зоне искусства. Оно не для этого существует. Финал спектакля — стихотворение «Имбовые года», на котором лектор начинает сомневаться: «Стойте, какая инверсия? А может это не стихотворение? А может это не очень хорошее стихотворение? Может быть как-то мы будем покритичнее относиться?» А они, заведующая и техник, в азарте свободного сознания начинают все называть великой поэзией. Получается, лектор породил монстра, который будет называть стихами теперь всё на свете? Заканчивает спектакль цитатой из стихотворения Яна Сатуновского: «Поэзия — это то, что я себе позволяю, что позволяю себе и чего не дозволяю». Мы даже шутили, что обязательно надо выпустить продолжение — «Какой НЕ может быть поэзия».
Недоросль: В современном театре прослеживается тенденция ухода от классических приёмов. Зрителя все чаще вовлекают в процесс, если не требуют активных действий, то обращаются к нему напрямую. Чувствуется какое-то разрушение, за которым следует преображение. Коррелирует ли это с конфликтом вашего спектакля про поэзию, которая обретает самые неожиданные формы?
Очень важно «моё» внутреннее присутствие в стихотворении, как зрителя (слушателя). В перформативных стихах я ощущаю своё присутствие, и моё присутствие рождает поэзию. Без моего присутствия она бы не родилась, так же как и без зрителя не родился бы спектакль, мне кажется, это априори необходимое ощущение. Когда я один на кухне с книжечкой, я прочитал, посмотрел в стену, подумал, ощутил, мне больше никто не нужен. А здесь мы, создатели спектакля, должны выступать некими трансляторами, которые смогут дополнительно создать для зрителей это присутствие человека внутри поэтического текста. Когда я сталкиваюсь в театре с кондовой иллюстрацией — моё участие как зрителя становится лишним, мне не дали воздуха, «запретили» думать и фантазировать самостоятельно. Для меня не осталось места.
Недоросль: Как определялся круг поэтов, к которым обращались в спектакле?
Есть гораздо больше стихотворений, которые мы оба, режиссёр и драматург, любим и хотели бы показать. У нас оказалось маловато женщин-поэтов, хоть мы и принимали попытки создать гендерную видимость. Продолжаем кумекать над этим. Визуальных стихов не так много, как могло бы быть. Не все стихи смогли пройти возрастное ограничение… Но выбор стихов происходил с опорой на драматургию и развитие истории самого спектакля. Стихотворения, связанные с Пушкиным, например, Мандельштама, мы добавляли, чтобы влиять на заведующую, показать, что образ Пушкина неоднократно менялся сквозь историю. Мы видели потенциал: в этом стихотворении можно вскрыть боль заведующей, в этом — техника, некоторые тексты было просто важно произнести со сцены, пока есть возможность.
Недоросль: Правильно ли я понимаю, что вы с Александром Афанасьевичем Потебнёй родственники? Или вы однофамильцы? (А.А. Потебня, лингвист и литературовед, много занимался изучением соотношения мышления и языка, выявляя исторические изменения в мышлении народа. Он же одним из первых в России изучал проблемы поэтического языка в связи с мышлением, ставил вопрос об искусстве как особом способе познания мира).
Не по прямой линии, по косвенной, но да. Вообще людей с нашей фамилией не так много.
У меня была забавная история. В Александринском театре осенью была Лаборатория «Театр вне театра» (в июне будем выпускать премьеру в Петербурге), где я делала эскиз по «Сентиментальному путешествию» Виктора Шкловского. Шкловский тоже филолог и у него есть статья, озаглавленная «Потебня». Такая вот связь фамилий сквозь время. Это уже будут масонские заговоры, конечно, говорить о том, что через поколение что-то передаётся человеку, но в этом есть такое пространственно-историческое заигрывание, подмигивание. Как в «Докторе Живаго» у Пастернака, цепь связок и неслучайных случайностей, единство всего. Исторические перемычки заставляют тебя чувствовать себя не таким потерянным. Театр заставляет человека возвращаться к ощущению, что он больше, чем он сам.
Недоросль: Повлияла ли эта связь на выбор темы спектакля?
Да нет, конечно… Я не настолько самонадеянная, чтобы ощущать некую связь с Александром Афанасьевичем. Но это забавно — когда занимаешься каким-то делом, кажешься себе чрезмерно маленьким, не имеющим права на что-то. А за счёт какой-то глупости, шуточки, связанной с фамилией — думаешь: «Ого! У Шкловского есть статья «Потебня», а у Потебня скоро будет спектакль по Шкловскому». Начинаешь иронично, но всё-таки вести диалог с людьми большого ума и таланта. Я маленький-маленький, но, может, и дорасту, и смогу наравне с ними говорить. Понятно, что не сейчас ещё, я для этого слишком юна, но в какой-то момент хочется верить, что смогу.
Недоросль: Хочется ли вам продолжать литературную тему в театре?
Я не ощущаю это литературной темой. Поэзия для меня — часть жизни, возможность побега от быта. Обманываясь, мне кажется, что у всех так. Мне интересен поэтический театр, театр метафоры, образа, а поэзия насквозь образна и чувственна, и высшая форма театра — это поэзия абсолютная, и как-то всё в этом поле и существует. Нет разрыва. Хочется заниматься большой литературой, вести диалог с авторами, до которых ещё надо допрыгнуть умом и чувством.
Беседу вела Наталья Гибшман
Есть гораздо больше стихотворений, которые мы оба, режиссёр и драматург, любим и хотели бы показать. У нас оказалось маловато женщин-поэтов, хоть мы и принимали попытки создать гендерную видимость. Продолжаем кумекать над этим. Визуальных стихов не так много, как могло бы быть. Не все стихи смогли пройти возрастное ограничение… Но выбор стихов происходил с опорой на драматургию и развитие истории самого спектакля. Стихотворения, связанные с Пушкиным, например, Мандельштама, мы добавляли, чтобы влиять на заведующую, показать, что образ Пушкина неоднократно менялся сквозь историю. Мы видели потенциал: в этом стихотворении можно вскрыть боль заведующей, в этом — техника, некоторые тексты было просто важно произнести со сцены, пока есть возможность.
Недоросль: Правильно ли я понимаю, что вы с Александром Афанасьевичем Потебнёй родственники? Или вы однофамильцы? (А.А. Потебня, лингвист и литературовед, много занимался изучением соотношения мышления и языка, выявляя исторические изменения в мышлении народа. Он же одним из первых в России изучал проблемы поэтического языка в связи с мышлением, ставил вопрос об искусстве как особом способе познания мира).
Не по прямой линии, по косвенной, но да. Вообще людей с нашей фамилией не так много.
У меня была забавная история. В Александринском театре осенью была Лаборатория «Театр вне театра» (в июне будем выпускать премьеру в Петербурге), где я делала эскиз по «Сентиментальному путешествию» Виктора Шкловского. Шкловский тоже филолог и у него есть статья, озаглавленная «Потебня». Такая вот связь фамилий сквозь время. Это уже будут масонские заговоры, конечно, говорить о том, что через поколение что-то передаётся человеку, но в этом есть такое пространственно-историческое заигрывание, подмигивание. Как в «Докторе Живаго» у Пастернака, цепь связок и неслучайных случайностей, единство всего. Исторические перемычки заставляют тебя чувствовать себя не таким потерянным. Театр заставляет человека возвращаться к ощущению, что он больше, чем он сам.
Недоросль: Повлияла ли эта связь на выбор темы спектакля?
Да нет, конечно… Я не настолько самонадеянная, чтобы ощущать некую связь с Александром Афанасьевичем. Но это забавно — когда занимаешься каким-то делом, кажешься себе чрезмерно маленьким, не имеющим права на что-то. А за счёт какой-то глупости, шуточки, связанной с фамилией — думаешь: «Ого! У Шкловского есть статья «Потебня», а у Потебня скоро будет спектакль по Шкловскому». Начинаешь иронично, но всё-таки вести диалог с людьми большого ума и таланта. Я маленький-маленький, но, может, и дорасту, и смогу наравне с ними говорить. Понятно, что не сейчас ещё, я для этого слишком юна, но в какой-то момент хочется верить, что смогу.
Недоросль: Хочется ли вам продолжать литературную тему в театре?
Я не ощущаю это литературной темой. Поэзия для меня — часть жизни, возможность побега от быта. Обманываясь, мне кажется, что у всех так. Мне интересен поэтический театр, театр метафоры, образа, а поэзия насквозь образна и чувственна, и высшая форма театра — это поэзия абсолютная, и как-то всё в этом поле и существует. Нет разрыва. Хочется заниматься большой литературой, вести диалог с авторами, до которых ещё надо допрыгнуть умом и чувством.
Беседу вела Наталья Гибшман