Когда Боря Константинов, студент Санкт-Петербургской академии театрального искусства, учившийся на режиссера театра кукол, предложил директору детского сада показать малышам его спектакль «Волшебный плетень, или Мороз Иванович», она спросила: «А это интересно? У меня вчера обезьяны были». Посмотрев спектакль, директор стала звонить коллегам-директорам детсадов: «Приглашайте Константинова с его сказкой! Не пожалеете!»
Борис Константинов, главный режиссер Театра Образцова, по-прежнему сочиняет прекрасные или грустные сказки для театра кукол. Константинов рассказал «Недорослю» о том, как создается кукольный спектакль, грядущем 95-летии Театра Образцова и об ощущении полета.
Недоросль: Ваши спектакли сильно отличаются друг от друга по эстетике. Посмотрев недавнюю премьеру «Чайка по имени», не догадаешься, что «Чайку», «Турандот» и «Белую уточку» поставил один и тот же режиссер.
Константинов: Для меня это комплимент. Но я для этого ничего специально не придумываю и не анализирую, повторяю я что-то или нет. Каким будет спектакль, зависит от автора и от того, в какую сторону он тебя поведет. Во время работы над «Турандот» мне были интересны маски комедии дель арте. «Белая уточка» поставлена в жанре русского хоррора. «Снеговик» – зимняя история о вечной любви Снеговика и печки. Это курьез и конфликт? Курьез и конфликт. А, например, «Утиную охоту» Вампилова нельзя поставить так, как «Турандот».
Недоросль: В драматическом театре художник играет не такую важную роль, как в театре кукол. Здесь без него никак нельзя. Как вы выбираете художника для своих спектаклей?
Константинов: Наверное, в первую очередь я товарищ всех художников, работающих со мной. И самое важное – я им доверяю. Если не доверяешь художнику, никогда не предложишь ему сочинить спектакль. Виктор Антонов, с которым мы сделали немало спектаклей, для меня художник, с которым можно отправиться в любое непростое путешествие. Я доверяю вкусу Виктора, его насмотренности, видению мира. А он верит, что я смогу придуманный им мир сделать органичным, донести до артистов и зрителей. Но бывает, что Антонов говорит: «Боря, этот материал меня не греет, ты видишь в нем проблему, а я – нет. Мне не хочется над ним работать». Это честный разговор коллег и друзей. И я приглашаю кого-то другого.
Борис Константинов, главный режиссер Театра Образцова, по-прежнему сочиняет прекрасные или грустные сказки для театра кукол. Константинов рассказал «Недорослю» о том, как создается кукольный спектакль, грядущем 95-летии Театра Образцова и об ощущении полета.
Недоросль: Ваши спектакли сильно отличаются друг от друга по эстетике. Посмотрев недавнюю премьеру «Чайка по имени», не догадаешься, что «Чайку», «Турандот» и «Белую уточку» поставил один и тот же режиссер.
Константинов: Для меня это комплимент. Но я для этого ничего специально не придумываю и не анализирую, повторяю я что-то или нет. Каким будет спектакль, зависит от автора и от того, в какую сторону он тебя поведет. Во время работы над «Турандот» мне были интересны маски комедии дель арте. «Белая уточка» поставлена в жанре русского хоррора. «Снеговик» – зимняя история о вечной любви Снеговика и печки. Это курьез и конфликт? Курьез и конфликт. А, например, «Утиную охоту» Вампилова нельзя поставить так, как «Турандот».
Недоросль: В драматическом театре художник играет не такую важную роль, как в театре кукол. Здесь без него никак нельзя. Как вы выбираете художника для своих спектаклей?
Константинов: Наверное, в первую очередь я товарищ всех художников, работающих со мной. И самое важное – я им доверяю. Если не доверяешь художнику, никогда не предложишь ему сочинить спектакль. Виктор Антонов, с которым мы сделали немало спектаклей, для меня художник, с которым можно отправиться в любое непростое путешествие. Я доверяю вкусу Виктора, его насмотренности, видению мира. А он верит, что я смогу придуманный им мир сделать органичным, донести до артистов и зрителей. Но бывает, что Антонов говорит: «Боря, этот материал меня не греет, ты видишь в нем проблему, а я – нет. Мне не хочется над ним работать». Это честный разговор коллег и друзей. И я приглашаю кого-то другого.
Спектакль «Чайка по имени» / фото: А. Ладная
Недоросль: Как создается кукольный спектакль? Как объяснить художнику, что вам нужно?
Константинов: Я должен достучаться до художника, влюбить его в материал. Можно немножко помочь ему, объяснив, как ты видишь мир спектакля. Если не можешь нарисовать сам, можно из интернета достать что-то, иллюстрирующее твою мысль. Некоторые художники этого не любят, хотят найти все сами, но мне кажется, им проще увидеть, что ты имеешь в виду. Импульс идет от образов, живущих в текстах авторов. Например, я очень поздно пришел к Шекспиру. Всегда казалось, что мне надо еще поработать, что-то посочинять. А тут камерный санкт-петербургский театр «Кукольный формат», где зрители сидят на расстоянии вытянутой руки, предложил поставить «Ромео и Джульетту». И Виктор Антонов, художник этого спектакля, сказал: «Давай попробуем перчаточных кукол?» Я ответил: «Давай попробуем». Мне понравилась идея с перчаточными куклами, потому что в ней есть ирония. В итоге получилось так: до начала спектакля звонит колокол и из-за кулис «вылетают» тряпичные куклы, ими завалена вся авансцена и зал, зрителям приходится перешагивать через них, чтобы сесть на свое место. Эти куклы – символ смерти, братоубийства. А потом появляется куколка в виде маленького червячка-опарыша и начинает читать Шекспира: «Две равно уважаемых семьи…» В этот момент сталкиваются и трагедия, и комедия. Есть смех сквозь слезы, Шекспир и игра. Не зря я поверил Антонову и взял перчаточных кукол.
Мне кажется, в рождении спектакля важен момент столкновения интересов режиссера, художника и композитора. Это дает энергию, что-то живое. Бывает, художник хочет пойти от режиссера: ставить не Шекспира, а спектакль Константинова, потому что я через автора хочу сказать о чем-то своем. Например, в «Ромео и Джульетте» я говорю не о смерти, а о жизни и о любви, хотя убиваю своих героев. Выбрав рассказ Шукшина «Жена мужа в Париж провожала», предлагаю художнику Светлане Рыбиной сделать эскиз. Светлана мне пишет, что не хотела бы этим заниматься. История очень грустная: главный герой Колька умирает, отравив себя газом. Но я отвечаю: «Будем искать юмор, иронию, жизнь. Чтобы Колька ожил и пожил» – и Светлане становится интересно. Ее зацепила фраза Шукшина, что Колька проехал мимо матери, отправившись после армии в Москву жениться. И она предложила, чтобы большой газовый вентиль, который в финале открыл Колька, появлялся в самом начале, когда он поехал, оставив мать где-то позади. То есть у Светланы возник образ спектакля. Она стала таким же, как я, сочинителем нашей истории. И я понимаю, с каким талантливым художником работаю. Еще один пример: Саша Громова, с которой мы сделали «Гадкого утенка». У нее свой взгляд на этот мир, она не терпит, когда ее заставляют что-то делать, в ней есть какая-то сила, нужная для этого материала. И «Гадкий утенок» для нас – это история не о том, что из непонятного яйца вырос прекрасный лебедь. Наш гадкий утенок, превратившийся в прекрасного лебедя, как будто бы говорит ребенку, что нужно расправить крылья, набрать полную грудь воздуха и полететь.
Константинов: Я должен достучаться до художника, влюбить его в материал. Можно немножко помочь ему, объяснив, как ты видишь мир спектакля. Если не можешь нарисовать сам, можно из интернета достать что-то, иллюстрирующее твою мысль. Некоторые художники этого не любят, хотят найти все сами, но мне кажется, им проще увидеть, что ты имеешь в виду. Импульс идет от образов, живущих в текстах авторов. Например, я очень поздно пришел к Шекспиру. Всегда казалось, что мне надо еще поработать, что-то посочинять. А тут камерный санкт-петербургский театр «Кукольный формат», где зрители сидят на расстоянии вытянутой руки, предложил поставить «Ромео и Джульетту». И Виктор Антонов, художник этого спектакля, сказал: «Давай попробуем перчаточных кукол?» Я ответил: «Давай попробуем». Мне понравилась идея с перчаточными куклами, потому что в ней есть ирония. В итоге получилось так: до начала спектакля звонит колокол и из-за кулис «вылетают» тряпичные куклы, ими завалена вся авансцена и зал, зрителям приходится перешагивать через них, чтобы сесть на свое место. Эти куклы – символ смерти, братоубийства. А потом появляется куколка в виде маленького червячка-опарыша и начинает читать Шекспира: «Две равно уважаемых семьи…» В этот момент сталкиваются и трагедия, и комедия. Есть смех сквозь слезы, Шекспир и игра. Не зря я поверил Антонову и взял перчаточных кукол.
Мне кажется, в рождении спектакля важен момент столкновения интересов режиссера, художника и композитора. Это дает энергию, что-то живое. Бывает, художник хочет пойти от режиссера: ставить не Шекспира, а спектакль Константинова, потому что я через автора хочу сказать о чем-то своем. Например, в «Ромео и Джульетте» я говорю не о смерти, а о жизни и о любви, хотя убиваю своих героев. Выбрав рассказ Шукшина «Жена мужа в Париж провожала», предлагаю художнику Светлане Рыбиной сделать эскиз. Светлана мне пишет, что не хотела бы этим заниматься. История очень грустная: главный герой Колька умирает, отравив себя газом. Но я отвечаю: «Будем искать юмор, иронию, жизнь. Чтобы Колька ожил и пожил» – и Светлане становится интересно. Ее зацепила фраза Шукшина, что Колька проехал мимо матери, отправившись после армии в Москву жениться. И она предложила, чтобы большой газовый вентиль, который в финале открыл Колька, появлялся в самом начале, когда он поехал, оставив мать где-то позади. То есть у Светланы возник образ спектакля. Она стала таким же, как я, сочинителем нашей истории. И я понимаю, с каким талантливым художником работаю. Еще один пример: Саша Громова, с которой мы сделали «Гадкого утенка». У нее свой взгляд на этот мир, она не терпит, когда ее заставляют что-то делать, в ней есть какая-то сила, нужная для этого материала. И «Гадкий утенок» для нас – это история не о том, что из непонятного яйца вырос прекрасный лебедь. Наш гадкий утенок, превратившийся в прекрасного лебедя, как будто бы говорит ребенку, что нужно расправить крылья, набрать полную грудь воздуха и полететь.
Спектакль «Жена мужа в Париж провожала» / фото: А. Иванишин
Недоросль: Почему именно полететь?
Константинов: Стать летчиком – моя детская мечта. В детстве я любил прищурить глаза и бежать, вытянув руки за спиной, мне казалось, что я лечу. Тогда я часто летал на кукурузнике из своего поселка Жигалово к бабушке в Иркутск. В салоне меня укачивало и тошнило, поэтому пилоты брали меня в кабину, и я любовался зеленым морем тайги. Всегда говорю артистам: «Ребята, самое страшное – относиться к сочинению спектакля формально». Если формально обучился летать, можешь ведь и не приземлиться.
Недоросль: Почему вы не стали летчиком, а выучились на режиссера драматического театра, а потом стали кукольником?
Константинов: Сначала я хотел научиться водить машину, но в школьную пору, когда можно получить первую профессию, врачи нашли у меня какие-то шумы в сердце. У меня тогда была жажда чем-то управлять, ведь это ощущение, близкое к полету. Было горько и обидно, что в школе не дали такой возможности. Я рос без отца в поселке Иркутской области. Мой дед, ветеран труда, слепой и глухой, учил меня всему. У меня, как и у каждого мальчишки в нашем поселке, был мотоцикл, собранный из разных деталей. Я ездил на нем на охоту или в тайгу, где ГАИ не появлялось. Гонял на нем и как будто летел. Повзрослев, я подумал, что найду в театре – это ощущение полета. А еще, сколько себя помню, я всегда сочинял какие-то сказки и людям нравилось меня слушать. Наверное, все это и привело меня в режиссуру.
Пока мы учились в Восточно-Сибирской академии культуры и искусств, нашего мастера Туяну Бояртуевну Богаеву пригласили возглавить театр кукол «Уэльгер». Мы пришли туда всем курсом, из наших дипломных спектаклей можно было сделать полноценный театр юного зрителя. Тогда я думал, что театр кукол только для детей. Хотя мой брат помнит, что в детстве я показывал кукольное представление зрителям, сидящим на бревнах. Видимо, соседская девочка, которая мне нравилась, предложила поиграть в театр кукол.
Так вот, мы пришли в театр кукол, чтобы его «уничтожить» и построить ТЮЗ, но я увидел несколько спектаклей «Уэльгера» для взрослых и просто влюбился в чудесную кукольную игру. Начал ставить сам по законам драматического театра, натягивая на сказочку конфликт и событийный ряд. Понял, что происходит что-то не то и надо разобраться. И, уже будучи взрослым (у меня была маленькая дочь), поехал в Петербург изучать режиссуру театра кукол в Академии театрального искусства на курсе Николая Петровича Наумова.
Недоросль: Правда ли, что режиссер театра кукол должен придумать спектакль до начала работы над ним и нарисовать его раскадровку, как кинорежиссер для фильма?
Константинов: Да, я тоже рисую раскадровки. Мне нравится ставить короткие спектакли, очень сжатые: мой мастер Николай Петрович учил, что спектакль, особенно для ребенка, должен быть сжатым, как пружина, чтобы она в нужный момент вылетала. И благоговею перед анимационным кино, больше перед рисованным, как у Норштейна в «Ежике в тумане», когда фигуры появляются ниоткуда.
Но надо уметь отказываться от придуманного заранее, если на репетиции вдруг произошло то, чего ты никогда не выдумаешь, но оно сделает спектакль живым. Я не говорю актерам, что заранее знаю рисунок спектакля. И не приемлю момент, когда актер мне говорит: «Скажите, что сделать, я сделаю».
Константинов: Стать летчиком – моя детская мечта. В детстве я любил прищурить глаза и бежать, вытянув руки за спиной, мне казалось, что я лечу. Тогда я часто летал на кукурузнике из своего поселка Жигалово к бабушке в Иркутск. В салоне меня укачивало и тошнило, поэтому пилоты брали меня в кабину, и я любовался зеленым морем тайги. Всегда говорю артистам: «Ребята, самое страшное – относиться к сочинению спектакля формально». Если формально обучился летать, можешь ведь и не приземлиться.
Недоросль: Почему вы не стали летчиком, а выучились на режиссера драматического театра, а потом стали кукольником?
Константинов: Сначала я хотел научиться водить машину, но в школьную пору, когда можно получить первую профессию, врачи нашли у меня какие-то шумы в сердце. У меня тогда была жажда чем-то управлять, ведь это ощущение, близкое к полету. Было горько и обидно, что в школе не дали такой возможности. Я рос без отца в поселке Иркутской области. Мой дед, ветеран труда, слепой и глухой, учил меня всему. У меня, как и у каждого мальчишки в нашем поселке, был мотоцикл, собранный из разных деталей. Я ездил на нем на охоту или в тайгу, где ГАИ не появлялось. Гонял на нем и как будто летел. Повзрослев, я подумал, что найду в театре – это ощущение полета. А еще, сколько себя помню, я всегда сочинял какие-то сказки и людям нравилось меня слушать. Наверное, все это и привело меня в режиссуру.
Пока мы учились в Восточно-Сибирской академии культуры и искусств, нашего мастера Туяну Бояртуевну Богаеву пригласили возглавить театр кукол «Уэльгер». Мы пришли туда всем курсом, из наших дипломных спектаклей можно было сделать полноценный театр юного зрителя. Тогда я думал, что театр кукол только для детей. Хотя мой брат помнит, что в детстве я показывал кукольное представление зрителям, сидящим на бревнах. Видимо, соседская девочка, которая мне нравилась, предложила поиграть в театр кукол.
Так вот, мы пришли в театр кукол, чтобы его «уничтожить» и построить ТЮЗ, но я увидел несколько спектаклей «Уэльгера» для взрослых и просто влюбился в чудесную кукольную игру. Начал ставить сам по законам драматического театра, натягивая на сказочку конфликт и событийный ряд. Понял, что происходит что-то не то и надо разобраться. И, уже будучи взрослым (у меня была маленькая дочь), поехал в Петербург изучать режиссуру театра кукол в Академии театрального искусства на курсе Николая Петровича Наумова.
Недоросль: Правда ли, что режиссер театра кукол должен придумать спектакль до начала работы над ним и нарисовать его раскадровку, как кинорежиссер для фильма?
Константинов: Да, я тоже рисую раскадровки. Мне нравится ставить короткие спектакли, очень сжатые: мой мастер Николай Петрович учил, что спектакль, особенно для ребенка, должен быть сжатым, как пружина, чтобы она в нужный момент вылетала. И благоговею перед анимационным кино, больше перед рисованным, как у Норштейна в «Ежике в тумане», когда фигуры появляются ниоткуда.
Но надо уметь отказываться от придуманного заранее, если на репетиции вдруг произошло то, чего ты никогда не выдумаешь, но оно сделает спектакль живым. Я не говорю актерам, что заранее знаю рисунок спектакля. И не приемлю момент, когда актер мне говорит: «Скажите, что сделать, я сделаю».
Спектакль «Ромео и Джульетта» / фото: пресс-служба театра
Недоросль: А если артист предлагает что-то добавить в спектакль?
Константинов: Зачастую, когда артист сначала говорит об этом, а потом делает, это приходится не ко двору. Лучше, когда он вдруг взял да и добавил. Глаз у него горит, он хитро на тебя посматривает, как бы спрашивая: ну как? И ты говоришь: «Здорово!» Если артист считает, что он все придумал сам, он будет это беречь.
Недоросль: В 2013 году вы стали главным режиссером Театра кукол Образцова, до этого ставили здесь спектакли. Как вам работается?
Константинов: Я долго сомневался, имею ли я право сюда прийти, и согласился с трудом. Меня предупреждали, что Театр кукол Образцова – музей и я погибну от здешнего академизма. Но это не так. Здесь масса возможностей, только работай, не ленись и не останавливайся. Появилась школа: наша первая Международная школа кукольников вызвала резонанс в прошлом году. При театре работает детская студия для нескольких возрастных групп. Ожил парк возле театра. Летом здесь играют спектакли «Бибигон» для детского зрителя и «Кто убил Фриду Кало?» для взрослых, а зимой проходит новогодняя кампания и наши экспедиции. Я восхищаюсь Сергеем Владимировичем Образцовым. Он никогда не скучал, называя скуку моветоном, считал, что надо постоянно что-то делать, творить. Все время чувствую ответственность перед ним и другими создателями нашего театра. И здесь прекрасные артисты старшего поколения – те, кто пришел еще при Образцове, и молодые ребята. Всех отличает особая интеллигентность и деликатность. Мне нравится, что актеры хотят участвовать в моих спектаклях, скучают, если я их не беру. Вижу их неподдельное желание что-то сделать вместе со мной и готовность работать. Как замечательно проходят у нас театральные капустники, которые все сочиняют вместе! В театре придумывают игры, например, в тайного Санту. В этом есть какая-то светлая детскость и добро, поэтому для меня Театр Образцова теплый и живой. Всегда мечтал о театре-доме, и моя мечта постепенно воплощается.
Недоросль: В нынешнем году Театру кукол Образцова исполнится 95 лет, грядут юбилеи Сергея Образцова, Зиновия Гердта, спектакля «Необыкновенный концерт». Готовитесь к этим событиям?
Константинов: Конечно. Театр ведь не только фабрика, выпускающая спектакли. Это место, где встречаются прошлое и настоящее, завтрашний день и вчерашний. У Меттерлинка в «Синей птице» дедушка и бабушка говорят Тильтилю и Митиль: «Мы живы, когда о нас вспоминают». В юбилейные даты хочется вспоминать и говорить о людях. Не только о Сергее Образцове, но и о работавшей с ним команде: художниках, мастерах кукол, актерах. Сергей Владимирович умел собрать ее вокруг себя, ему доверяли. Нужно говорить о том, как люди работали с ним, как воспринимали его непростой характер, его требование порядка и дисциплины, необходимых, чтобы этот огромный организм работал и всегда оставался живым. Готовясь к одному из юбилеев Гердта, я ездил к его жене Татьяне Правдиной. Она рассказывала о Гердте, как о простом человеке, нормальном мужике – смешном, хромом, матерщиннике. При этом поэзия была для него как воздух, которым он дышал. Потом я говорил актерам: «Представьте, что перед вами дача, окно, за ним Зиновий Гердт и Таня ждут, кто к ним придет. Но прийти к ним нужно только с поэзией». Отмечая юбилеи «Необыкновенного концерта», «Божественной комедии», сказки «По щучьему велению» мы напоминаем, что это по-прежнему живые спектакли, потому что за этим чудом стоят люди, которые их сочинили, выстрадали, родили. Наша задача – сберечь их работу.
Константинов: Зачастую, когда артист сначала говорит об этом, а потом делает, это приходится не ко двору. Лучше, когда он вдруг взял да и добавил. Глаз у него горит, он хитро на тебя посматривает, как бы спрашивая: ну как? И ты говоришь: «Здорово!» Если артист считает, что он все придумал сам, он будет это беречь.
Недоросль: В 2013 году вы стали главным режиссером Театра кукол Образцова, до этого ставили здесь спектакли. Как вам работается?
Константинов: Я долго сомневался, имею ли я право сюда прийти, и согласился с трудом. Меня предупреждали, что Театр кукол Образцова – музей и я погибну от здешнего академизма. Но это не так. Здесь масса возможностей, только работай, не ленись и не останавливайся. Появилась школа: наша первая Международная школа кукольников вызвала резонанс в прошлом году. При театре работает детская студия для нескольких возрастных групп. Ожил парк возле театра. Летом здесь играют спектакли «Бибигон» для детского зрителя и «Кто убил Фриду Кало?» для взрослых, а зимой проходит новогодняя кампания и наши экспедиции. Я восхищаюсь Сергеем Владимировичем Образцовым. Он никогда не скучал, называя скуку моветоном, считал, что надо постоянно что-то делать, творить. Все время чувствую ответственность перед ним и другими создателями нашего театра. И здесь прекрасные артисты старшего поколения – те, кто пришел еще при Образцове, и молодые ребята. Всех отличает особая интеллигентность и деликатность. Мне нравится, что актеры хотят участвовать в моих спектаклях, скучают, если я их не беру. Вижу их неподдельное желание что-то сделать вместе со мной и готовность работать. Как замечательно проходят у нас театральные капустники, которые все сочиняют вместе! В театре придумывают игры, например, в тайного Санту. В этом есть какая-то светлая детскость и добро, поэтому для меня Театр Образцова теплый и живой. Всегда мечтал о театре-доме, и моя мечта постепенно воплощается.
Недоросль: В нынешнем году Театру кукол Образцова исполнится 95 лет, грядут юбилеи Сергея Образцова, Зиновия Гердта, спектакля «Необыкновенный концерт». Готовитесь к этим событиям?
Константинов: Конечно. Театр ведь не только фабрика, выпускающая спектакли. Это место, где встречаются прошлое и настоящее, завтрашний день и вчерашний. У Меттерлинка в «Синей птице» дедушка и бабушка говорят Тильтилю и Митиль: «Мы живы, когда о нас вспоминают». В юбилейные даты хочется вспоминать и говорить о людях. Не только о Сергее Образцове, но и о работавшей с ним команде: художниках, мастерах кукол, актерах. Сергей Владимирович умел собрать ее вокруг себя, ему доверяли. Нужно говорить о том, как люди работали с ним, как воспринимали его непростой характер, его требование порядка и дисциплины, необходимых, чтобы этот огромный организм работал и всегда оставался живым. Готовясь к одному из юбилеев Гердта, я ездил к его жене Татьяне Правдиной. Она рассказывала о Гердте, как о простом человеке, нормальном мужике – смешном, хромом, матерщиннике. При этом поэзия была для него как воздух, которым он дышал. Потом я говорил актерам: «Представьте, что перед вами дача, окно, за ним Зиновий Гердт и Таня ждут, кто к ним придет. Но прийти к ним нужно только с поэзией». Отмечая юбилеи «Необыкновенного концерта», «Божественной комедии», сказки «По щучьему велению» мы напоминаем, что это по-прежнему живые спектакли, потому что за этим чудом стоят люди, которые их сочинили, выстрадали, родили. Наша задача – сберечь их работу.
Спектакль «Фрида» / фото: А. Иванишин
Недоросль: В Театре Образцова сейчас ставят режиссеры, далекие от кукольного театра: Александр Адабашьян, Егор Дружинин, Алексей Франдетти.
Константинов: А почему нет? Актерам очень важна палитра людей, с которыми они работают. Пусть у них будет не один Константинов, которого они прекрасно знают, а появится тревога, ответственность: как работать с новым режиссером? Это нужно для творчества. Меня иногда спрашивают: «Вдруг у кого-то из приглашенных режиссеров будет удача? Не ревнуешь?» Наоборот, буду счастлив. Не собираюсь соревноваться и априори всех люблю, ведь мы занимаемся странным и прекрасным делом – театром кукол. Главные тенденции его развития: смелость, эксперимент, поиск и движение вперед. Как говорят в нашем спектакле «Чайка по имени…»: «Каким бы тяжелым не было время, нельзя останавливаться в своем развитии».
Недоросль: Что вы репетируете сейчас?
Константинов: «Руслана и Людмилу» Пушкина. У нас с Виктором Антоновым сейчас идет какое-то брожение, поиск, мы как будто пытаемся что-то увидеть в мутной воде. Но мне нравится этот процесс. Знаете, я постоянно возвращаюсь к Пушкину. Пропахав огромное количество современной драматургии, изучив, какие пьесы появляются и о чем в них пишут, бежишь от этого и перечитываешь Александра Сергеевича. «Руслан и Людмила для меня сейчас связаны со сказочным миром Васнецова и его волшебными птицами.
Беседу вела Ольга Романцова
Константинов: А почему нет? Актерам очень важна палитра людей, с которыми они работают. Пусть у них будет не один Константинов, которого они прекрасно знают, а появится тревога, ответственность: как работать с новым режиссером? Это нужно для творчества. Меня иногда спрашивают: «Вдруг у кого-то из приглашенных режиссеров будет удача? Не ревнуешь?» Наоборот, буду счастлив. Не собираюсь соревноваться и априори всех люблю, ведь мы занимаемся странным и прекрасным делом – театром кукол. Главные тенденции его развития: смелость, эксперимент, поиск и движение вперед. Как говорят в нашем спектакле «Чайка по имени…»: «Каким бы тяжелым не было время, нельзя останавливаться в своем развитии».
Недоросль: Что вы репетируете сейчас?
Константинов: «Руслана и Людмилу» Пушкина. У нас с Виктором Антоновым сейчас идет какое-то брожение, поиск, мы как будто пытаемся что-то увидеть в мутной воде. Но мне нравится этот процесс. Знаете, я постоянно возвращаюсь к Пушкину. Пропахав огромное количество современной драматургии, изучив, какие пьесы появляются и о чем в них пишут, бежишь от этого и перечитываешь Александра Сергеевича. «Руслан и Людмила для меня сейчас связаны со сказочным миром Васнецова и его волшебными птицами.
Беседу вела Ольга Романцова