ТРИ ДНЯ НИЖЕГОРОДСКИХ ТЕАТРАЛЬНЫХ МИРОВ

С четверга по субботу, с четырнадцатого по шестнадцатое ноября, на сцене Московского театра кукол царил дух Волги. Нижегородский государственный академический театр кукол представил московской публике четыре спектакля. Гастроли логично начали с Максима Горького, своего земляка, предложив зрителям взрослый спектакль «Изергиль» режиссера Чакчи Фросноккерса.

Чакчи Фросноккерс создал визуальную притчу, где главным языком стала пластика и звук. Музыкальное сопровождение, рождаемое актерами собственноручно по обе стороны от основного действия, было, пожалуй, самым захватывающим элементом всего спектакля. Артисты, параллельно озвучивая персонажей в микрофон, мастерски извлекали звуки из самых неожиданных предметов. Шуршащий кусок ткани превращался во взмах крыльев, скрипучий треск раскручивающейся катушки скотча, а иногда и гортанные гласные, стоны и отдельные буквы, которые складывались в первобытный хор голосов вселенной Горького. Визуальный ряд спектакля был массовым и пластичным. Центральными декорациями служили подвешенные доски с длинной тканевой бахромой, которые то взмывали вверх, образуя таинственный лес, то трансформировались в гигантские крылья.

Разнообразных кукол было много, но здесь они оказались на положении статистов, воплощая скорее жуткие архетипы, нежели живых персонажей. Огромные маски, надетые на натянутые полотна, и пляшущие создания, напоминавшие то ли аборигенов, то ли кокосы, создавали ощущение непрерывного ритуала. Создавалось впечатление, что куклы появлялись на сцене лишь на пару минут исключительно для того, чтобы зритель не забыл, что находится все-таки в театре кукол, а не на перформансе современной труппы. Бесконечно натягиваемые полотна ткани были всем одновременно: и телами кукол, и крыльями, и дремучим лесом. Актёры пребывали в состоянии перманентного напряжения, сражаясь с этими строптивыми тканевыми конструкциями. В итоге получилось так, что сцена напоминала фабрику по производству простынных призраков. А над этим царством материи парила огромная луна, бесстрастно взиравшая на происходящее внизу метафизическое крошево. Что касается сюжета Горьковских легенд о Данко и Ларре, то он растворился без следа в потоке, оставив после себя лишь смутное ощущение, что где-то там, за тканью, должно было произойти нечто важное.

Однако нельзя не отметить, что актеры существовали в этом хаосе невероятно грамотно и профессионально, демонстрируя высокий уровень концентрации и работу с предметами и куклами. Спектакль напоминал посвящение в некой загадочной секте сценического искусства, где главное не смысл, а энергия.

А какое же откровение ждало в финале: после почти полутора часов борьбы с материей и поисков смысла одна из актрис обернулась в белое полотно. Она уселась перед кроваво-красной луной, и случилось чудо преображения. Сцена мгновенно превратилась, почему-то, в японский пейзаж, где силуэт актрисы на фоне луны сложился в идеальный образ горы Фудзияма на фоне восходящего солнца. Возможно, режиссер с самого конца вел нас к этой медитативной минуте, просто путь к просветлению оказался слишком тернист и замысловат.

На следующий день зрителей ждало погружение в стихию детской классики. Спектакль «Наша Чукоккала», режиссёра-постановщика Дмитрия Маркова, собравший под одной обложкой «Тараканище», «Краденое солнце» и «Федорино горе», оказался энергичным цирком с элементами театра кукол, или наоборот – театром кукол, притворившимся цирком.

Первый акт, по первым двум сказкам, и впрямь был оформлен как ярмарочное представление под куполом. Актёры, эти подлинные мастера на все руки, блестяще продемонстрировали, что их виртуозное владение пальцами и телом пригодно не только для управления куклами, но и для жонглирования, гимнастических этюдов и фокусов. Подлинная магия рождалась в эпизоде «Краденого солнца», который превратился в завораживающую ночную сказку. Обычные на первый взгляд светодиодные ленты, пластичные и послушные в руках актёров, на глазах у зрителей перетекали из одного образа в другой. Вот изгибы холодного неона складываются в долговязую цаплю, чтобы в следующую секунду рассыпаться и мгновенно превратиться в клешнястых шевелящихся раков. Это было чистое волшебство, где технология служила инструментом поэтики, а не просто режиссёрским приёмом. Впрочем, полностью от своих прямых обязанностей артисты не отказались. Иллюстративные куклы, вроде едущих на велосипеде медведей или комариков на воздушном шарике, остроумно визуализировали знаменитые строки Чуковского. Особое оживление вносили животные, разместившиеся по краям сцены: казавшиеся простыми декорациями, они вдруг начинали двигаться, превращая пространство в настоящий живой цирк. Одной из лучших кукол спектакля стал Таракан, возникший из тени. Управляемая, судя по всему, несколькими артистами из-за ширмы-цирковой арены, эта кукла была гипнотически хороша: каждая её лапка жила собственной жизнью, создавая впечатление пугающе реального и, в то же время, сказочного насекомого.

Если первый акт был цирком, то второй, по «Федориному горю», с головой возвращал зрителя в стихию традиционного и всем знакомого: здесь вступали в свои права перчаточные куклы – озорные и харизматичные коты и ожившие бытовые предметы, сбегающие от знаменитой неряхи. Этот спектакль стал идеальным противовесом «Изергиль» – ясный, динамичный и филигранно сделанный, он напоминал, что нижегородцы виртуозно владеют не только высокими материями, но и своим основным, кукольным ремеслом.

Нижний Новгород привезли спектакль и для самых маленьких, бэби-спектакль «Почему лягушки поют» – для самой чуткой аудитории. Здесь волшебство рождалось из тишины и мягкого света. Дети завороженно наблюдали, как на бархатных камешках импровизированного болота квакает лягушка, а в ночном пространстве над ним зажигались и гасли крошечные огоньки-светлячки. Магия, знакомая каждому, кто в детстве ловил их в ладоши, здесь была воссоздана с удивительной нежностью. Эфемерное свечение, подхваченное неоновыми элементами на самих куклах, превращало сцену в живую, где даже самый маленький зритель мог почувствовать себя частью этого таинственного и доброго мира.

Завершила гастрольный марафон добрая и основательная классика – спектакль «Иван Царевич и Серый Волк» режиссера Александра Мишина. Это была та самая, академическая гапитная сказка, где за традиционной ширмой разворачивается чистой воды кукольное действо, знакомое многим с детства.

Спектакль, поставленный десять лет назад, сегодня смотрится как уютная театральная реликвия. Его почтенный возраст особенно ярко проявлялся в видеофоне, сопровождавшем стремительные путешествия героев. Анимационные фоны, по которым Иван Царевич мчался верхом на Волке, сегодня вызывали улыбку своей наивной простотой, особенно на фоне современных возможностей цифровой графики. Однако эта самая нафталиновая основательность и стала его главным достоинством. Сказка не была перегружена избыточными действиями, а ясный и динамичный сюжет легко удерживал внимание. Четкие, хорошо узнаваемые голоса актеров, выразительно озвучивавшие персонажей, и мастерская работа кукловодов с гапитными куклами напоминали о незыблемых основах кукольного творчества. Этот спектакль стал честным и душевным воплощением вечной классики, которая, пусть и без цифровых изысков, продолжает говорить со зрителем на универсальном языке сказки.

Гастроли Нижегородского театра кукол наглядно показали весь спектр возможностей кукольного жанра. От экспериментальной «Изергиль» до традиционного «Ивана Царевича», от цирковой «Чукоккалы» до камерного бэби-спектакля. Нижегородцы доказали, что умеют работать в самых разных форматах. Пусть не все творческие поиски одинаково понятны зрителю, а некоторые решения вызывают улыбку, но в одном театр неизменно хорош: в профессиональном владении куклой и актёрском мастерстве. Возможно, в этом и заключается главный секрет выживания академического театра в современном мире: умение быть разным, сохраняя при этом фирменное качество исполнения. Даже когда это исполнение заключается в борьбе с непослушным куском ткани под бесстрастным взглядом красной луны.