В марте Владимир Богатырев отметил юбилей – 75 лет, из которых уже больше 30 лет работает в РАМТе, где поставил 13 спектаклей. Но и вся его жизнь, не только рамтовская, связана с театром для детей и подростков. О самых первых своих театральных впечатлениях, учебе у Зиновия Корогодского, работе в ТЮЗах и потом в Российском академическом молодежном театре, где сегодня ставит пьесу Мольера «Лекарь поневоле», Владимир Александрович рассказал Ольге Романцовой.
Недоросль: Владимир Александрович, как приучить современных детей ходить в театр? Как добиться, чтобы у человека еще в детстве возникла такая потребность?
Богатырев: Прежде всего, как говорил Януш Корчак, надо не опускаться до ребенка, а наоборот, пытаться подняться, дотянуться до уровня детей – до глубины их эмоций. Искусство для ребенка должно быть настоящим, как, к примеру «Гамлет» Любимова или «Три сестры» Эфроса. Ведь Александр Сергеевич Пушкин писал сказки не для детей, и народные сказки тоже сочиняли не для малышей, их потом адаптировали. И Антон Павлович Чехов писал, что не должно быть отдельной детской литературы: она либо хорошая, либо плохая. Конечно, не нужно показывать ребенку то, что ему рано смотреть. Но он должен видеть настоящее искусство, а не что-то усеченное и упрощенное. Федор Михайлович Достоевский признавался, что стал писателем благодаря тому, что в раннем возрасте посмотрел «Разбойников» Шиллера. А я в свое время был потрясен спектаклем «Мещане» в БДТ. Как говорил мой учитель Зиновий Яковлевич Корогодский, создатель своей системы воспитания зрителя и тюзовского движения в нашей стране, на детском спектакле должно быть интересно взрослым, и тогда он будет интересен ребенку.
Недоросль: Сколько вам было лет, когда вы посмотрели «Мещан»?
Богатырев: Недавно, перебирая бумаги, нашел свой театральный билет на тот спектакль: мне тогда было 12 лет. На спектакль меня взяли родители, которые на тот момент вроде бы собирались разводиться, а я не знал, как к этому относиться. Посмотрев «Мещан», где были скандалы и тоже разваливалась семья, я многое понял о человеческих взаимоотношениях вообще и об отношениях моих родителей в частности. И еще понял, что театр влияет на жизнь: дает возможность что-то открыть и понять, в чем-то разобраться. Потом я начал заниматься в театральной студии в Доме культуры им. Кирова на Васильевском острове в Ленинграде и в итоге решил пойти в театральный институт.
Недоросль: Владимир Александрович, как приучить современных детей ходить в театр? Как добиться, чтобы у человека еще в детстве возникла такая потребность?
Богатырев: Прежде всего, как говорил Януш Корчак, надо не опускаться до ребенка, а наоборот, пытаться подняться, дотянуться до уровня детей – до глубины их эмоций. Искусство для ребенка должно быть настоящим, как, к примеру «Гамлет» Любимова или «Три сестры» Эфроса. Ведь Александр Сергеевич Пушкин писал сказки не для детей, и народные сказки тоже сочиняли не для малышей, их потом адаптировали. И Антон Павлович Чехов писал, что не должно быть отдельной детской литературы: она либо хорошая, либо плохая. Конечно, не нужно показывать ребенку то, что ему рано смотреть. Но он должен видеть настоящее искусство, а не что-то усеченное и упрощенное. Федор Михайлович Достоевский признавался, что стал писателем благодаря тому, что в раннем возрасте посмотрел «Разбойников» Шиллера. А я в свое время был потрясен спектаклем «Мещане» в БДТ. Как говорил мой учитель Зиновий Яковлевич Корогодский, создатель своей системы воспитания зрителя и тюзовского движения в нашей стране, на детском спектакле должно быть интересно взрослым, и тогда он будет интересен ребенку.
Недоросль: Сколько вам было лет, когда вы посмотрели «Мещан»?
Богатырев: Недавно, перебирая бумаги, нашел свой театральный билет на тот спектакль: мне тогда было 12 лет. На спектакль меня взяли родители, которые на тот момент вроде бы собирались разводиться, а я не знал, как к этому относиться. Посмотрев «Мещан», где были скандалы и тоже разваливалась семья, я многое понял о человеческих взаимоотношениях вообще и об отношениях моих родителей в частности. И еще понял, что театр влияет на жизнь: дает возможность что-то открыть и понять, в чем-то разобраться. Потом я начал заниматься в театральной студии в Доме культуры им. Кирова на Васильевском острове в Ленинграде и в итоге решил пойти в театральный институт.
Спектакль «В добрый час»
Недоросль: Вы поступали именно к Корогодскому?
Богатырев: Нет, это получилось случайно. Сразу после школы я поступал и в Ленинграде, и в Москве, но везде срезался на третьем туре. Нужно было искать работу, и я устроился в Ленинградский театр комедии. Год числился там монтировщиком, а на самом деле был курьером в администрации, отвозил всякие бумаги и телеграммы.
На следующий год я поступил к Зиновию Корогодскому в студию при Ленинградском ТЮЗе, созданную еще Брянцевым, а за время моей учебы студия превратилась в вуз – в отделение ЛГИТМИК. Сначала я учился на актера, а потом перешел на режиссуру. В ТЮЗе мы существовали как бы отдельно от ЛГИТМИКа: занимались в театре, а педагоги приходили к нам. Зиновий Яковлевич хотел, чтобы мы стали не только режиссерами, но и воспитателями зрителей. Дополнительно нам преподавали педагогику, мы изучали труды Корчака, Сухомлинского, психологию творчества Выгодского. Годы учебы были счастливым периодом: мы дневали и ночевали в театре. Бывало, репетировали до полуночи, выходили, когда мосты уже развели. Добирался домой лишь к утру, немного спал, а к 9.30 опять ехал в институт. ТЮЗ для нас был настоящим театром-домом. Помню, как замечательно к нам относились все артисты – Ольга Волкова, Юра Тараторкин, Антонина Николаевна Шуранова и другие.
Недоросль: Они преподавали на вашем курсе?
Богатырев: Нет, ведущим педагогом у нас был Вениамин Михайлович Фильштинский, иногда приходил Лев Абрамович Додин и актриса ТЮЗа Ольга Николаевна Оборина.
Во время учебы мы играли в спектаклях ТЮЗа «Открытый урок», «Наш цирк» и «Наш, только наш», в рождении которых принимали активное участие, вводились в другие постановки. У меня даже была роль в спектакле на большой сцене «Шёл парнишке тринадцатый год» по революционным новеллам. Моей преддипломной работой стало участие в спектакле Корогодского «Борис Годунов». После этого Зиновий Яковлевич предложил остаться в ТЮЗе работать, но я отказался. Он, конечно, давал свободу и отпускал на постановки, но мне захотелось полной самостоятельности и при распределении из длинного списка театров я выбрал Астраханский ТЮЗ.
Богатырев: Нет, это получилось случайно. Сразу после школы я поступал и в Ленинграде, и в Москве, но везде срезался на третьем туре. Нужно было искать работу, и я устроился в Ленинградский театр комедии. Год числился там монтировщиком, а на самом деле был курьером в администрации, отвозил всякие бумаги и телеграммы.
На следующий год я поступил к Зиновию Корогодскому в студию при Ленинградском ТЮЗе, созданную еще Брянцевым, а за время моей учебы студия превратилась в вуз – в отделение ЛГИТМИК. Сначала я учился на актера, а потом перешел на режиссуру. В ТЮЗе мы существовали как бы отдельно от ЛГИТМИКа: занимались в театре, а педагоги приходили к нам. Зиновий Яковлевич хотел, чтобы мы стали не только режиссерами, но и воспитателями зрителей. Дополнительно нам преподавали педагогику, мы изучали труды Корчака, Сухомлинского, психологию творчества Выгодского. Годы учебы были счастливым периодом: мы дневали и ночевали в театре. Бывало, репетировали до полуночи, выходили, когда мосты уже развели. Добирался домой лишь к утру, немного спал, а к 9.30 опять ехал в институт. ТЮЗ для нас был настоящим театром-домом. Помню, как замечательно к нам относились все артисты – Ольга Волкова, Юра Тараторкин, Антонина Николаевна Шуранова и другие.
Недоросль: Они преподавали на вашем курсе?
Богатырев: Нет, ведущим педагогом у нас был Вениамин Михайлович Фильштинский, иногда приходил Лев Абрамович Додин и актриса ТЮЗа Ольга Николаевна Оборина.
Во время учебы мы играли в спектаклях ТЮЗа «Открытый урок», «Наш цирк» и «Наш, только наш», в рождении которых принимали активное участие, вводились в другие постановки. У меня даже была роль в спектакле на большой сцене «Шёл парнишке тринадцатый год» по революционным новеллам. Моей преддипломной работой стало участие в спектакле Корогодского «Борис Годунов». После этого Зиновий Яковлевич предложил остаться в ТЮЗе работать, но я отказался. Он, конечно, давал свободу и отпускал на постановки, но мне захотелось полной самостоятельности и при распределении из длинного списка театров я выбрал Астраханский ТЮЗ.
Спектакль «Каштанка»
Недоросль: Интересно, почему ТЮЗ, а не драматический театр?
Богатырев: В те годы все лучшее было в театрах для юных зрителей, активно развивалось созданное Зиновием Яковлевичем тюзовское движение, основанное на эстетическом воспитании и развитии зрителей. Драматические театры считались более классическими что ли, а в ТЮЗах у режиссеров было больше свободы для творчества и экспериментов: можно было играть, придумывать, шалить. Помню, какое впечатление оставили гастроли Красноярского ТЮЗа со спектаклями Камы Гинкаса. Тогда мне казалось, что взрослым зрителям в театре уже ничего не надо, они приходят сюда только за развлечением, а дети и подростки способны воспринимать что-то новое. Поэтому я выбрал астраханский ТЮЗ и с удовольствием проработал там три года. Потом мне предложили стать главным режиссером в Туле, затем я попал в Тверь, и везде старался воспитывать своих зрителей.
Недоросль: Как вы попали в РАМТ?
Богатырев: Я уехал в Питер, торговал книгами и вообще решил с театром завязать. Но в то время как раз подбирали главного режиссера ТЮЗа им. А. А. Брянцева, я стал одним из кандидатов. В итоге главрежем назначили Андрея Дмитриевича Андреева, а он, видимо, в качестве утешения, взял меня в театр режиссером. Потом в 1990-е я работал в нескольких независимых «подвальных» московских театрах: в Театре на Трифоновской, который организовал актер Юрий Митин, и в Традиционном театре «Новид», который мы организовали с артистами сами. Но в обоих случаях спонсоры разорились и театры закрылись.
Елена Михайловна Долгина (многолетний друг и соратник Алексея Бородина – ред.) рассказала обо мне худруку РАМТа Алексею Бородину. Позже выяснилось, что и Корогодский советовал Алексею Владимировичу пригласить меня. Первым моим спектаклем в РАМТе стала «Жизнь впереди» по Эмилю Ажару в моей же инсценировке. Алексей Владимирович в тот период репетировал «Короля Лира».
Недоросль: Для какого возраста вам нравится ставить спектакли?
Богатырев: Для любого. Конечно, репетирую я с оглядкой на возраст будущих зрителей. В свое время я ставил в РАМТе спектакли для младшего возраста: «Жили-были» и «Мальчик-с-пальчик». Много лет родители с детьми приходили на мой спектакль «Сказки на всякий случай»: и детям было интересно и понятно одно, а взрослые считывали другое, свое.
Недоросль: Сейчас вы репетируете «Лекаря поневоле» Мольера. Чем вас зацепила пьеса? Почему захотелось поставить ее?
Богатырев: Сложно говорить о спектакле, когда над ним работаешь… После постановки «Марины» – о судьбе поэта Марины Цветаевой, тяжелой истории о противостоянии художника миру, системе, людям – я подумал, что теперь надо взять материал иного характера. «Лекарь поневоле» зацепил актуальностью возникающей там проблемы. Обычно режиссеры сосредотачивают внимание на том, что пьеса о лекаре, не замечая второго слова в названии – «поневоле». На мой взгляд, оно главное: героя делают лекарем против его желания. В пьесе есть сцена «лечения», которая сюжетно ничего не продвигает, но Мольер оставляет ее специально. Там герой озвучивает мысль: «Если все верят в меня, хотят, чтобы я был лекарем, почему я должен отказываться? Я же получаю за это деньги». Для меня это история не о том, что аферист всех обманывает, а о том, что герой вынужден делать то, что от него требуют другие. И в этом великий смысл пьесы Мольера. В наше время такое часто случается.
Богатырев: В те годы все лучшее было в театрах для юных зрителей, активно развивалось созданное Зиновием Яковлевичем тюзовское движение, основанное на эстетическом воспитании и развитии зрителей. Драматические театры считались более классическими что ли, а в ТЮЗах у режиссеров было больше свободы для творчества и экспериментов: можно было играть, придумывать, шалить. Помню, какое впечатление оставили гастроли Красноярского ТЮЗа со спектаклями Камы Гинкаса. Тогда мне казалось, что взрослым зрителям в театре уже ничего не надо, они приходят сюда только за развлечением, а дети и подростки способны воспринимать что-то новое. Поэтому я выбрал астраханский ТЮЗ и с удовольствием проработал там три года. Потом мне предложили стать главным режиссером в Туле, затем я попал в Тверь, и везде старался воспитывать своих зрителей.
Недоросль: Как вы попали в РАМТ?
Богатырев: Я уехал в Питер, торговал книгами и вообще решил с театром завязать. Но в то время как раз подбирали главного режиссера ТЮЗа им. А. А. Брянцева, я стал одним из кандидатов. В итоге главрежем назначили Андрея Дмитриевича Андреева, а он, видимо, в качестве утешения, взял меня в театр режиссером. Потом в 1990-е я работал в нескольких независимых «подвальных» московских театрах: в Театре на Трифоновской, который организовал актер Юрий Митин, и в Традиционном театре «Новид», который мы организовали с артистами сами. Но в обоих случаях спонсоры разорились и театры закрылись.
Елена Михайловна Долгина (многолетний друг и соратник Алексея Бородина – ред.) рассказала обо мне худруку РАМТа Алексею Бородину. Позже выяснилось, что и Корогодский советовал Алексею Владимировичу пригласить меня. Первым моим спектаклем в РАМТе стала «Жизнь впереди» по Эмилю Ажару в моей же инсценировке. Алексей Владимирович в тот период репетировал «Короля Лира».
Недоросль: Для какого возраста вам нравится ставить спектакли?
Богатырев: Для любого. Конечно, репетирую я с оглядкой на возраст будущих зрителей. В свое время я ставил в РАМТе спектакли для младшего возраста: «Жили-были» и «Мальчик-с-пальчик». Много лет родители с детьми приходили на мой спектакль «Сказки на всякий случай»: и детям было интересно и понятно одно, а взрослые считывали другое, свое.
Недоросль: Сейчас вы репетируете «Лекаря поневоле» Мольера. Чем вас зацепила пьеса? Почему захотелось поставить ее?
Богатырев: Сложно говорить о спектакле, когда над ним работаешь… После постановки «Марины» – о судьбе поэта Марины Цветаевой, тяжелой истории о противостоянии художника миру, системе, людям – я подумал, что теперь надо взять материал иного характера. «Лекарь поневоле» зацепил актуальностью возникающей там проблемы. Обычно режиссеры сосредотачивают внимание на том, что пьеса о лекаре, не замечая второго слова в названии – «поневоле». На мой взгляд, оно главное: героя делают лекарем против его желания. В пьесе есть сцена «лечения», которая сюжетно ничего не продвигает, но Мольер оставляет ее специально. Там герой озвучивает мысль: «Если все верят в меня, хотят, чтобы я был лекарем, почему я должен отказываться? Я же получаю за это деньги». Для меня это история не о том, что аферист всех обманывает, а о том, что герой вынужден делать то, что от него требуют другие. И в этом великий смысл пьесы Мольера. В наше время такое часто случается.
Спектакль «Сон смешного человека»
Недоросль: Огорчает ли вас что-то в современном театре?
Богатырев: Я преподаю на курсе Валерия Сергеевича Шейнина в ГИТИСе, и каждый раз, встречая первокурсников, вижу, что у них нет психологического опыта постижения, понимания, который раньше уже был у людей 17-19 лет. Они как невинные агнцы. Почему отсутствует этот опыт, его не дают в школе или в семье, не могу сказать. Был в шоке, узнав, что многие молодые режиссеры сейчас ставят много спектаклей за сезон, а ведь каждый спектакль надо родить, выпестовать. Я однажды выпустил три премьеры за сезон: в РАМТе, в «Et Cetera» и в ГИТИСе – так пришлось вертеться как белка в колесе.
У театров снова появился план по количеству сыгранных спектаклей. Иногда, чтобы были средства, мы вынуждены играть больше, чем это нужно для творческой атмосферы, и это оказывает влияние на эксплуатацию спектакля. Как относиться к тому, что театр теперь принадлежит к сфере услуг? Раньше он считался образовательно-культурным учреждением, а теперь как будто бы приравнен к парикмахерской или банному комплексу. Как-то на спектакле был случай, когда зрительнице, которая своим телефоном мешала и актерам, и другим зрителям, деликатно сделали замечание, а она громко и с напором ответила: «Я купила билет – что хочу, то и делаю!».
Недоросль: Что самое прекрасное в режиссерской профессии?
Богатырев: Что ты создаешь воображаемые миры и жизни! А еще – когда на сцене рождается живое актерское существование. Больше всего люблю смотреть спектакли, которые не заучены и вымучены, а рождаются на моих глазах. Например «Палату № 6» Льва Додина, «Игру интересов» Алексея Владимировича Бородина – там есть просто потрясающие, живые вещи. Смотрю и наслаждаюсь: то, что происходит сейчас на сцене, в следующую секунду не повторится. К сожалению, сегодня в театре много искусственного, специально сконструированного.
Недоросль: А что в вашей профессии самое сложное?
Богатырев: Сохранить спектакль живым. Стараюсь постоянно смотреть свои постановки и через замечания, какие-то режиссерские ходы сбивать привычный настрой актеров. Люблю импровизацию, иногда специально прошу актеров импровизировать.
Создавая спектакль, режиссер руководит коллективным творчеством. В нем немало разнообразных компонентов, которые иногда тянут в разные стороны, как лебедь, рак и щука. Объединить и подчинить все это одной цели – тяжелый труд. Но самое ужасное, что после премьеры, даже когда ты следишь за спектаклем, есть вещи, которые ты уже не в состоянии изменить. Поддерживаю позицию Льва Додина, который говорит, что не добивается результата, а просто выносит на публику этап своей работы и продолжает делать то, к чему стремился. Я говорю актерам, что выпуск премьеры не означает, что спектакль готов. Процесс работы бесконечен!
Беседу вела Ольга Романцова
Фото: РАМТ
Богатырев: Я преподаю на курсе Валерия Сергеевича Шейнина в ГИТИСе, и каждый раз, встречая первокурсников, вижу, что у них нет психологического опыта постижения, понимания, который раньше уже был у людей 17-19 лет. Они как невинные агнцы. Почему отсутствует этот опыт, его не дают в школе или в семье, не могу сказать. Был в шоке, узнав, что многие молодые режиссеры сейчас ставят много спектаклей за сезон, а ведь каждый спектакль надо родить, выпестовать. Я однажды выпустил три премьеры за сезон: в РАМТе, в «Et Cetera» и в ГИТИСе – так пришлось вертеться как белка в колесе.
У театров снова появился план по количеству сыгранных спектаклей. Иногда, чтобы были средства, мы вынуждены играть больше, чем это нужно для творческой атмосферы, и это оказывает влияние на эксплуатацию спектакля. Как относиться к тому, что театр теперь принадлежит к сфере услуг? Раньше он считался образовательно-культурным учреждением, а теперь как будто бы приравнен к парикмахерской или банному комплексу. Как-то на спектакле был случай, когда зрительнице, которая своим телефоном мешала и актерам, и другим зрителям, деликатно сделали замечание, а она громко и с напором ответила: «Я купила билет – что хочу, то и делаю!».
Недоросль: Что самое прекрасное в режиссерской профессии?
Богатырев: Что ты создаешь воображаемые миры и жизни! А еще – когда на сцене рождается живое актерское существование. Больше всего люблю смотреть спектакли, которые не заучены и вымучены, а рождаются на моих глазах. Например «Палату № 6» Льва Додина, «Игру интересов» Алексея Владимировича Бородина – там есть просто потрясающие, живые вещи. Смотрю и наслаждаюсь: то, что происходит сейчас на сцене, в следующую секунду не повторится. К сожалению, сегодня в театре много искусственного, специально сконструированного.
Недоросль: А что в вашей профессии самое сложное?
Богатырев: Сохранить спектакль живым. Стараюсь постоянно смотреть свои постановки и через замечания, какие-то режиссерские ходы сбивать привычный настрой актеров. Люблю импровизацию, иногда специально прошу актеров импровизировать.
Создавая спектакль, режиссер руководит коллективным творчеством. В нем немало разнообразных компонентов, которые иногда тянут в разные стороны, как лебедь, рак и щука. Объединить и подчинить все это одной цели – тяжелый труд. Но самое ужасное, что после премьеры, даже когда ты следишь за спектаклем, есть вещи, которые ты уже не в состоянии изменить. Поддерживаю позицию Льва Додина, который говорит, что не добивается результата, а просто выносит на публику этап своей работы и продолжает делать то, к чему стремился. Я говорю актерам, что выпуск премьеры не означает, что спектакль готов. Процесс работы бесконечен!
Беседу вела Ольга Романцова
Фото: РАМТ