НЕДОРОСЛЬ

Нет подросткового театра. Театр - для всех

Жанна Гульдина

Так получилось, что увидеть подростка в театре сейчас можно не так часто. Возможно, они обходят это место из-за собственного страха. Страха не понять происходящего или же оказаться неправым, высказав свое мнение. Молодые режиссеры, работая в Лаборатории «Театр и современная драматургия для подростков» программы «Детский Weekend» Фестиваля «Золотая маска», показали на сцене Культурного центра «Хитровка» четыре эскиза, как раз ориентируясь на зрителей подросткового возраста. Weekend длился два дня, но я попала только во второй день и увидела два эскиза.

Первый – «Мама, мне оторвало руку» по пьесе Марии Конторович поставил Данил Чащин, второй – «За белым кроликом» Марии Огневой – работа Полины Стружковой. Обе пьесы попали в шорт-лист фестиваля молодой драматургии «Любимовка» и повествуют о подростках, их путях искания себя, страхах и метаниях. Вслед за показом идет обсуждение в кругу создателей, исполнителей и театральных критиков. Идея в том, чтобы сломать преграду между подростком и театром с помощью вовлечения их в действо и возможности быть услышанными, а главное понятыми взрослыми. Но в итоге столкновений полярных мнений людей разных возрастов родилось большее. Каждый оказался в диалоге не только со сценой и с окружающими, но и с самим собой, потому что проблемы, поднятые в эскизах, касаются не только подростков. Они трогают каждого без исключения.

Обсуждение эскиза "Мама, мне оторвало руку". Фото Дмитрия Дубинского

«Пришла в театр, а тут про меня», – сказала девочка лет тринадцати на обсуждении после показа первого эскиза. Я молчала. Взрослые сперва тоже, потому что история была не из легких: 16-летняя Машка из Екб (Мария Крылова) вроде Печорина – лишний человек, ищущий себя и пытающийся понять окружающих. Она – «бессмертная», и, наверное, поэтому ей нет места среди окружающих.

Она будто подстраивается под кого-то, пытаясь в каждой компании стать своей. Вроде девочка как девочка, самая обычная, и все-таки какая-то не такая. Единственный, с кем она честна – Стармен (Илья Замчалов), «не бессмертный, огонь-мужик», приходящий ей во сне. То ли это голос далеких звезд, то ли она сама. А вокруг только типа подруги (Виктория Слабун), типа парни (Василий Буткевич), типа родственники (Елена Нестерова), будто все они ненастоящие, копии друг друга, а жить с ними невозможно – только существовать. Ведь каждого заботит только он сам.

"Мама, мне оторвало руку". Фото Дмитрия Дубинского.

«Я стану девочкой, которая победила саму жизнь и обстоятельства. У меня не будет руки, но зато будет воля к жизни. Мама, мне оторвало руку». И больше ничего ей не остается, кроме как лечь на рельсы, и пусть поезд пролетит прямо по ее плечу, оторвав правую руку. Если бы она покончила с собой, все было бы ясно. Это означало бы, что нет сил больше сражаться и искать себя. Но она не сдается, не решает уйти, а собирается бороться, ведь она бессмертная. Вечная. Уникальная. Непобедимая, а физическая боль уже на так страшна, потому что на остальных все равно, «пофиг».

Зрители сидят по обе стороны вытянутой сцены, друг напротив друга. На ней пару столбов, стоящих в ряд, между ними деревянные качели, а на краю сцены – проекция звездного неба на белой стене. Играют пять актеров, одетые полностью в черное и имеющие свое место, точнее свои качели. Данил Чащин выстроил точные мизансцены, в которых актеры будто фиксированные статуи, а их движения были точно выверены. Каждый поворот, смены положения, проход вдоль сцены, танец – символичны. Получалось, что внешнее действие, связанное непосредственно с сюжетом, имело статику, в то время как действие внутреннее было масштабно, всегда связано с музыкой. Эмоции героев выражались не только словом, голосом и мимикой, но и пластикой, движением и формой. Каждая сцена как фотография, воспоминание.

Эскиз "Мама, мне оторвало руку". Фото Дмитрия Дубинского.

Диалоги персонажей – вот то, на чем строится пьеса. Слово было тем, во что надо было вслушиваться, потому что лексика абсолютно точно списана с разговоров молодых людей. Грубая, несвязная речь с множеством жаргонизмов, мата и слов-паразитов. До смешного простая, но искренняя и понятная. То, о чем не принято говорить громко, герои обсуждают открыто и без стеснений, откровенно поднимают тему безнравственности, взросления, секса. Да, грязные сплетни смешиваются с физиологическими описаниями тела, гадкие подробности чьей-то жизни – все это неприятно, но здесь язык существует в той мере, в какой существует внутренний мир героя. А герои вязнут в пошлости существующей действительности, и поэтому их внутреннее состояние становится точным отражением мира.

Эскиз «Мама, мне оторвало руку» – многослойная работа, в которой подросток – только инструмент, являющийся символом метаний и поиска себя. Эта история не про подростковый период, она про каждого, кто ищет дом. Она про истошный крик: «Жалейте меня! Почему никто меня не жалеет? Я же все сделала правильно!». Сочувствие, сострадание, сопричастность – это кажется недосягаемым. Как далекие звезды. Приходится изо всех сил тянуться к ним, иначе для чего вообще мы здесь, если остаемся одни? Без поддержки. Наедине с проблемами. А оторвало руку – не велика потеря. Мы же с вами бессмертные, всемогущие, только бы тепла, только бы понимали.

Второй эскиз – «За белым кроликом» – смотрела и вспоминала себя. Вечер, а мы, 16-летние девочки, в пригороде словили попутку. Он один, нас трое, но деваться некуда – последнюю маршрутку уже пропустили. История до жути похожа на ту, что я вижу на сцене, только я жива, сижу тут в зале, а передо мной документальная история о двух 19-летних девушках, которых жестоко убил неизвестный мужчина. Их подруга, рассказчица Оля (Елена Дементьева), мамы девочек (Маргарита Шилова и Ольга Цинк), одна из которых смирилась с потерей дочери, другая же добивается наказания для убийцы, спустя 10 лет еще пытаются побороть свои личные страхи и чувство вины.

Эскиз "За белым кроликом". Фото Дмитрия Дубинского

Действие разветвляется на две параллели: история-трагедия об Оле, переживающей личную драму, сплетается с историей-сказкой о двух Алисах и белом кролике, которые вот-вот провалятся в нору. Зрители сидят в полукруге, а сценическое пространство поделено. В одной части – диван, на котором происходит действие, связанное с матерями, в другой – проекция падения в нору на белой стене, посреди – стол для чаепитий, за которым сидят нереальные Алисы в белых бумажных платьях, будто уже в другом измерении, идеальном, а Оля, будто вне сценических границ, появляется в разных частях действа. Пространственное деление дает деление временное, рождая полифоническую структуру театрального бытия. Такая режиссерская переработка пьесы предполагает рефлексию каждого героя, раскрытие каждой проблемы в определенных пространственно-временных границах.

Во время обсуждения Мария Огнева, автор пьесы, сказала: «Я писала не для подростков, я писала для взрослых». Действительно, история не про подростков и не про то, что к незнакомым в машину садиться нельзя. В пьесе поднимается и проблема чувства вины, и страха перед действительностью, и страха за близких людей. В конце концов, проблема собственной незащищенности от внешних событий. Касаются ли они тебя лично или людей вокруг, в любом случае приходиться жить в этой реальности, ежедневно балансируя на грани между жизнью и смертью. Еще одна мысль заключается в необходимости решения своих личных проблем на стадии их зарождения, потому что дальше они будут только прогрессировать, перерастая в кризис и душевную травму.

И все-таки для меня эта история не о смерти и страхе, она – о жизни. Смерть придет ко всем в свое время, а вот жизнь проходит прямо сейчас. И жить стоит, переосмысляя свои страхи, восполняя боль и пустоту.

Обсуждение эскиза "За белым кроликом". Фото Дмитрия Дубинского.

В конце обсуждения вспыхнула дискуссия на тему того, нужно ли водить подростков на спектакли, в которых поднимаются темы жизни и смерти, психологических травм и страха. Дети по-своему воспринимают жестокость в зависимости от личной чувствительности, поэтому, сходив на этот эскиз, ребенок, быть может, погрузится глубоко внутрь себя, пытаясь переосмыслить увиденное. А нужны ли эти потрясения, травмы в таком возрасте? Прозвучал ответ: «Травмы в любом случае придется получить, вопрос только в том, каким образом: пережить все самому или прочувствовать через искусство?». И все-таки лучшее, что может сделать театр для людей – это изменить их. Поэтому он должен говорить о реальности такой, какая она есть.

Да, возрастной ценз 12+, половина зала – дети 14-16 лет, но пометка «для подростков» не столь важна. Взрослые ли, дети ли. А чем одни отличаются от других? Прыщей поменьше, ответственности побольше, а так – те же страхи, поиски, суета. Каждый, выходя из зала, берет от спектакля свое. Может, проснется давно забытая тревога или напомнит о себе прошедшая боль, но поднятые проблемы оказались общими и, как не хотелось бы в это верить, объединяющими поколения. Поэтому нет подросткового театра. Театр для всех.