НЕДОРОСЛЬ

Ольга Варшавер. Об истории и театре для подростков

Есть такой школьный предмет – история. Проходят его долго и циклично, рубят в мелкий винегрет, на одних и тех же фактах топчутся в четвертом и десятом классах. Итог: знание даже важных эпизодов становится для подростков общим меcтом, история как предмет не вызывает ничего, кроме раздражения или отторжения. Случаются порой блестящие учителя, но и они стреножены, связаны по рукам и ногам, поскольку даже сейчас, спустя почти 30 лет после распада Союза, многие темы по-прежнему табуированы – не программой, так общественным сознанием. На протяжении ста лет история – и не только история России – переписывалась в угоду власти, а на картинах, где были изображены вожди государства с соратниками, эти соратники постепенно исчезали: одни лица «записывали» другими или вымарывали вовсе. Со временем исчезали и вожди. Такой подход, такой искус – стереть и написать заново – не мог не сказаться на ментальности нации. И, разумеется, на школьных уроках. Наша школьная учительница истории в доверительных беседах с моим отцом в начале 1970-х говорила так: «Я не приближаюсь к современности ближе 16-го века. Даже в мыслях». Но преподавала и 20-й век, куда денешься. И за ношение крестиков гнобила учеников… Двоемыслие? Конечно. Но и оно – важная примета того времени, о которой надо говорить с детьми, чтобы они научились опознавать то, что происходит сейчас, рядом с ними.

Если мне, читателю и переводчику подростковых текстов, попадается достойно написанная книга, где, кроме драматических коллизий, присутствует исторический фон, она кажется мне вдвойне, втройне ценной. Перевод как мост между культурами потихоньку теряет актуальность благодаря глобализации, а вот мост между эпохами нашим детям нужен позарез. Поэтому я с особым интересом переводила «Битвы по средам» Гэри Шмидта, где события происходят в Америке в 1968 году, на фоне Вьетнамской войны и убийств Мартина Лютера Кинга и Роберта Кеннеди. Еще, по той же причине, я обожаю книгу Розмари Уэллс «На Синей комете», там фон – 1930-е, Великая депрессия. Обе книги, хоть и описывают тяжкие периоды истории, полны приключений и юмора. Переводить было одно удовольствие. (Кстати, права на «Комету» у РИПОЛа закончились, книги на русском языке давно нет в продаже, и я ищу для нее нового издателя – того, кто поймет, как важен этот текст и как хороши иллюстрации Баграма Ибатуллина. Да-да, того самого, который проиллюстрировал «Удивительное путешествие кролика Эдварда» Кейт ДиКамилло.)

Наши подростки не знают не только историю далекого от нас «заграничного» мира. В конце концов – «что он Гекубе»? Проверьте-ка, что им известно о нашей собственной истории: об индустриализации и коллективизации, о сталинских «открытых процессах» тех же 30-х годов? О том, как почти два десятилетия жили в палатках героические строители Магнитки? А о том, как встречали космонавтов, о вводе войск в Чехословакию в том же 1968-м, о психушках, где сидели советские диссиденты?.. Посмотрим теперь с другого конца «моста». Несколько лет назад я провела в Америке несколько занятий для студентов университета. Одно из них я построила на дневнике Нины Луговской, который был обнаружен в 1990-х годах в архивах Лубянки. За этот дневник в свое время посадили всю семью. Но отрывок я им показала совершенно безмятежный: как школьница ходила с классом в театр. Показала фото. И, ничего больше не рассказав об авторе дневника, попросила определить, когда и где она жила. Эпоху молодые американцы определили по фотографии достаточно точно. Сказали: 1920-30-е годы. А вот с географией… Вычислили, что страна цивилизованная – театр все-таки, не шутка. А дальше студенты сказали, что это не может быть Америка. Почему? Отвечают, трагическими голосами: «Ну, у нас же была Депрессия, театры позакрывались». Их преподаватели немало удивились такому «знанию» собственной истории. Слово студенты слышали, а что за ним стоит, как выглядела жизнь людей, не знают. Так что литература, и переводная литература в том числе, все больше связывает эпохи, а не культуры. Одно дело – узнать о голодоморе, о сталинских репрессиях, вьетнамской войне или гонке вооружений из учебника истории, и совсем другое – пожить там вместе с героями книг. Для меня подобные книги – абсолютный приоритет.

Может ли, умеет ли театр наводить такие мосты? Мне кажется, да! Особенно это необходимо в театре для детей и подростков. Надо считать – ну как угодно назовите – долгом, приоритетом, миссией… Я до сих пор вспоминаю сильнейший спектакль Романа Феодори в Красноярском ТЮЗе – «Окна в мир». Инсценировку по роману Фредерика Бегбедера о трагедии 11 сентября написал Александр Вислов. Зрители, в том числе юные, сидят не шелохнувшись. Потому что – «Гекуба» важна всем… Спектакль, по счастью, жив, идет, зал полон.

А еще я помню спектакль Георгия Товстоногова «Три мешка сорной пшеницы» по Тендрякову – с Олегом Борисовым, Юрием Демичем, Владиславом Стржельчиком и Натальей Теняковой. Ух, скажу я вам. И театру, и зрителю была важна собственная история. Сейчас такого спектакля нет, увы.. Хоть повесть перечитайте!

А спектакли Юрия Любимова на Таганке? Там прямо бился-стучал пульс времени: и про современное говорили, словно о вечном, и про вечность – а как будто о нас.

Заметим, все вышеперечисленное – инсценировки прозы. Я – очень за, хотя вполне ценю современную драматургию, в частности – социальный, документальный театр, и тот, где звучит вербатим. Он – о сегодняшнем дне, и это важно. Но мне видится, что в театре для детей и подростков будущее за хорошей, проверенной прозой. Пусть режиссер прочитает, пропустит ее через себя, вгрызется в тот пласт истории, который стоит за текстом, найдет вибрирующие, живые нити, которые свяжут текст с сегодняшним днем… И поставит спектакль. Такой театр даст шанс сделать нашим зрителям прививки. От многого. И ради многого. Иначе никаких сорока лет блуждания по пустыне не хватит, так в этой пустыне и останемся…