НЕДОРОСЛЬ

Виктор Шрайман: «Дар слышать молодежь у режиссера либо есть, либо нет»

Мария Симонова

Режиссер, педагог и, скажем прямо, легенда российского театра Виктор Шрайман – постоянный эксперт, участник жюри многих театральных фестивалей. Какие у него впечатления о спектаклях последних лет для детей и подростков? Узнали, какие работы особенно запомнились Виктору Львовичу, как ему удалось поставить классику интересно для современных школьников, обсудили, стоит ли театру кукол работать без кукол и что необходимо режиссеру для сочинения спектаклей, увлекающих молодых зрителей. 

Недоросль: Виктор Львович, недавно вы были председателем жюри Четвертого Международного театрального фестиваля Мартина МакДонаха в Перми. А как вы думаете, спектакли по пьесам этого драматурга стоит показывать подросткам?

Шрайман: Я полагаю, они все же для более взрослых зрителей. Там звучит ненормативная лексика, в них есть определенная «тарантинность». Хотя на самом деле он очень добрый автор, и его жестокость – это форма, в которой проявляется нежность и любовь к людям. Но что делать с лексикой? Если бы речь шла о моих детях, я бы показывал им спектакли по МакДонаху. Но надо учитывать пуританский менталитет страны, где мы живем. Подобные спектакли будут вызывать недовольство учителей и некоторых родителей.

Недоросль: Если говорить о нынешнем фестивале в Перми – были ли там особенно зацепившие вас работы?

Шрайман: Работаю уже на втором фестивале МакДонаха, и лучшие спектакли, которые вижу – это поставленные Сергеем Федотовым, руководителем театра «У Моста», создателем фестиваля. Он невероятный, конечно, режиссер – остается в форме 32 года, чего обычно не бывает. Даже физиологически режиссеры теряют с годами в энергии, а он нет. Его спектакли в собственном театре на фестивале были внеконкурсными. Но гран-при получила тоже постановка Федотова, которую мы могли оценивать – «Красавица из Линэна» Ирбитского драматического театра им. А.Н. Островского. Этот спектакль по мастерству – режиссуре, актерским работам, оформлению, сделанным также Федотовым, – наше жюри признало лучшим. Вне конкурса мы посмотрели другие интересные спектакли этого режиссера – «Палачей», «Безрукого из Спокэна», вне темы фестиваля он показал свою новую постановку замечательной пьесы не МакДонаха, но ирландского драматурга – это «Поле» Кона. Самые сильные впечатления остались от постановок Федотова.

Недоросль: Чем именно они хороши?

Шрайман: Ясным смыслом и внятной художественной формой.

Островки поиска в океане спектаклей

Недоросль: Несколько лет назад вы говорили в интервью, что от большинства постановок для детей у вас ощущение бесконечного неудачного спектакля. Какое общее впечатление сегодня?

Шрайман: В сентябре я работал в жюри «Петрушки Великого» в Екатеринбурге. Всегда говорю, это лучший фестиваль театров кукол в России. Хотя название уже условно, 90% работ там – современные спектакли острых визуальных форм, иногда без кукол. На этом фестивале часто бывают замечательные работы. К примеру, спектакль Яны Туминой «Сказка о рыбаке и рыбке». У меня есть вопросы к тому, как она управляется с пушкинским текстом, но это яркая постановка, созданная очень талантливыми людьми. Был спектакль театра Karlsson Haus – они показали очень спорную постановку «Сад наслаждений». Действие происходит в Эдеме, это пластический спектакль без текста о радости плотской любви. Большое несогласие у меня вызвала неготовность актеров театра кукол к тем пластическим задачам, которые поставил режиссер. Не та у них профессия. Но работа необычная, кукол в ней задействовано не было, это чисто драматический спектакль.

Был потрясающий моноспектакль «Планета Эдем» «Марк Шниттгер Фигурен Театр» из Германии. Из-за пандемии его смотрели на видео, и редкий случай – он не терял в таком формате, настолько хорошо был снят, что смотрелся как вживую. Один артист управлял большими, ростом с человека, куклами. Говорил за них так, что я как зритель был чувственно уверен – на сцене несколько актеров. Настолько виртуозно он работал, с такой энергией вел в течении часа историю. Она была о том, что Бог устал от неудач в области своих экспериментов по улучшению человечества и позвал Дьявола, сказал, делай что хочешь. Тот решил устроить мир настоящий – гармоничный… Но у него тоже не получилось. В спектакле были совершенно замечательные куклы, маски и прекрасный актер.

Недоросль: Но это отдельные работы?

Шрайман: Это не мейнстрим, а островки поиска. Иногда удачного, иногда неудачного, но поиска. Если говорить об «океане спектаклей» – там очень много банального. Что характерно и радует – всем удачным работам характерны поиски новых смыслов и форм. Театры пытаются разрубить «архаические стены», что закрывают дорогу поиску нового. И на свежий воздух прорываются новые художественные идеи и смыслы. В театре кукол происходят удивительные вещи, он уходит все дальше от традиционного театра кукол, и все чаще можно увидеть спектакли, где кукол нет вообще.

Недоросль: Это хорошо или лучше искать сочетание современных выразительных средств и кукол?

Шрайман: Я на всех фестивалях говорю о своей тревоге. Для меня мощь, эксклюзивность театра кукол как вида искусства в том, что зритель, когда смотрит на играющую куклу, испытывает эффект двойственности. Его дает только театр кукол. С одной стороны, человек ни на секунду не забывает, что перед ним неживое существо из материи, латекса, бумаги. В то же время он видит, что это существо, одушевленное в руках актера, способно походить на живое – на человека, животное, насекомое. Это чудо одушевления неживого и превращения в живое есть свойство, принадлежащее только одному виду искусства – искусству играющих кукол.

Боюсь, постепенно интерес к такому театру уходит, а вместе с ним пропадает и мастерство. Актерам не нужно даже учиться владеть куклой, они часто приходят в театры, где полученные в училище, институте знания оказываются не очень востребованными. Поиски – это прекрасно, но хотелось бы сохранить традиционный театр кукол, который никогда никакие новации не отменят. Как любой самый крутой современный балет не отменит классический. Вот мое отношение к тому, что происходит. Оно двойственное.

Недоросль: Как бороться с традиционным стереотипом, что театры кукол – это для детей? Такое мнение часто мешает подросткам прийти в театр…

Шрайман: Я об этом говорил на Международной театральной конференции в Москве. Если бы была возможность использовать популярные у молодежи каналы ТНТ и СТС и показывать там время от времени видеоверсии спектаклей российского, советского, мирового театра кукол, они бы ощутили всю прелесть этого вида искусства. Многие действительно не имеют представления о том, каким сегодня может быть театр кукол. К примеру, я живу в Нижнем Новгороде, в нем много лет работает любимый в городе театр кукол. Его спектакли сделаны по одному образцу: ширма, над нею тростевые куклы. В репертуаре – сказки, и несколько поколений зрителей выросли в убеждении, что другого театра кукол и не бывает. У них однобокое представление об этом виде искусства.

В СССР была традиция отношения к театру кукол как к театру детскому, для малышей, чего не скажешь о Европе, где искусство театра кукол очень популярно. Там всегда было много частных, бродячих кукол. Особенно в Западной Европе и в Англии. И люди видели эти совершенно не детские работы. Огромной проблемой советского театра кукол было, что для этого вида искусства писали не лучшие драматурги. Иногда с целью заработать, иногда искренне, но не понимая его специфики. Я запомнил пример, приведенный Сергеем Владимировичем Образцовым. Он говорил, когда я беру присланную мне пьесу и читаю в списке действующих лиц «Иван Петрович, 63 года», то сразу прекращаю читать. Кукле не может быть 63 года. У нее 4 возраста – это малыш, подросток, взрослый и старик. Это характерная деталь, говорящая о том, что многие авторы ничего не понимают в специфике странного и необычного вида искусства.

Искусство начинается с того, что приходит талантливый человек

Недоросль: В театре юного зрителя в Нижнем Новгороде вы ставили «Горе от ума», и спектакль был очень популярен у школьников, подростки смотрели его как живую историю…

Шрайман: Когда я взялся за постановку этой великой пьесы, у меня были сильные опасения, что подростки ее смотреть не будут. Нам в школе сильно отбивали вкус к классике. И у меня до сих пор стоит перед глазами видеозапись спектакля Малого театра, где роли Софьи и Чацкого играли очень пожилые люди. Актеру Михаилу Ивановичу Цареву было больше 50 лет, и Софья тоже была девушкой в солидном возрасте. Почему эти люди говорят о любви, причем не отеческой, не платонической, я не очень понимал. Когда начал репетировать «Горе от ума», то боялся, что мы не сможем собирать зал. В Нижнем Новгороде он большой, более 800 мест. Решил, что публика должна находиться на сцене (она в ТЮЗе тоже очень большая), предполагал играть на 45-50 человек. На одну из первых репетиций пришла заведующая труппой, села сбоку, на место будущего зрителя, посмотрела и потом сказала: как бы вы ни выстраивали мизансцены, зрителю будет очень дискомфортно смотреть. Давайте не будем бояться – ставьте на целый зрительный зал.

Я не был уверен в успехе. Но он случился, и вот почему: я абсолютно убрал акцент с социальной стороны истории. Она не исчезла – авторский текст никуда не делся, все прекрасные монологи остались. Только я поставил не спектакль о борьбе диссидента с консервативной Москвой, а историю неразделенной любви. Любви молодого человека к девушке, которая им пренебрегла. Подростки признали Чацкого за своего – на сцене был почти их ровесник, совсем молодой влюбленный человек. И спектакль шел в абсолютной тишине, зал внимал тому, что происходит с героем. Я обострил его драму, он вызывал сочувствие. После спектакля всегда были овации. Когда шел артист, игравший Чацкого, начиналось что-то невероятное. А что влюбленные девушки писали ему в социальных сетях! Я рад, что поставил эту пьесу, я ее обожаю. Но боялся, что будет провал.

Недоросль: Какие перспективы у классики, может ли она быть привлекательной для очень молодого зрителя, учитывая отвращение, которое эти тексты часто вызывают после школьных уроков?

Шрайман: В чем успех – надо посмотреть глазами современного подростка. Он сегодня другой, а с ним часто говорят на языке старческом. И нужно для такого рода постановок звать молодых режиссеров, у них другая энергия и взгляд на вещи. Не могу забыть фестиваль «Колесо», который несколько лет назад был в Саратове. Там были замечательные работы для подростков, в том числе, постановка Алексея Логачева, тогда главного режиссера – «Милый Сашенька» по «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова. Казалось бы, такой «нафталин», роман сегодня читать скучновато… А он поставил его как детектив, была выбрана острая, выразительная, манкая театральная форма, следить за историей стало интересно. Кроме того, мы смотрели спектакль режиссера Семена Серзина «Четырнадцать плюс» о современной школе. Это было близко к работам Валерии Гай Германики. У меня после показа был один вопрос: а как местные учителя, министр культуры? Там лексика необычная, темы смелые, в том числе сексуальные… В Нижнем Новгороде такой спектакль был бы совершенно невозможен. Режиссер ответил: мы с ними разговариваем, объясняем, убеждаем.

Недоросль: Какой материал, на ваш взгляд, надо ставить для совсем юных зрителей? Современные пьесы, инсценировки, текст, написанный режиссером, классику?

Шрайман: Может быть любой материал. Важно, каким взглядом посмотрит на него постановщик, сможет ли он разглядеть живые смыслы и формы, которые интересны сегодняшнему молодому зрителю. Это может быть классика, проза, новая или старая пьеса, неважно. Наличие в репертуаре новых пьес не гарантирует успех. Она может быть не так уж хороша, или автору не удается с нею справиться.

Недоросль: Чем режиссер должен обладать, чтобы успешно ставить для подростков? Молодостью, определенным характером?

Шрайман: У него должен быть дар. Я уверен, его нельзя развить или воспитать, он либо есть, либо нет, он дан от природы. Это дар иметь чуткое ухо, способное слышать сегодняшнего молодого человека, его боль, его радость и те средства, в которых эти боль и радость выявляются. Надо сначала услышать, чем живет с вечной мукой этого возраста современный молодой человек, а потом отыскать в тех текстах, что отбираются для постановки, отзвуки боли. Попытаться ответить в спектакле на вопросы, которые подростки не задают, хотя они у них есть. Если театр пробует отвечать на вопросы зала, это значит, он угадал, услышал сердце. Но это зависит от того, есть ли у режиссера дар.

Недоросль: Если смотреть ретроспективно, какие-то тенденции в спектаклях для молодых зрителей в российском театре есть?

Шрайман: Цельной тенденции не вижу. Все зависит от конкретных художников, работающих в конкретных театрах. Общая картина пестрая, как цыганское одеяло. Искусство начинается с того, что приходит талантливый человек. И вокруг него возникает жизнь. Он находит актеров, автора, художника, тексты и появляются спектакли, становящиеся мастер-классом для остальных. Кто-то начинает на них учиться, не буквально получает урок, дающий ему возможность стать равным мастером, но ему подсказывают художественные направления.

Но все зависит от конкретных художников, которые появляются в том или ином городе и создают там творческое пространство, его энергию. Об общей тенденции не могу сказать. Не уверен, что она есть. Во все времена хорошего было мало, не очень хорошего больше. Это нормально – хорошего много не бывает. Утешает то, что я вижу на фестивалях, где всегда много неудач. Но постоянно есть и спектакли, которые светят мне, как прожекторы. Думаешь: есть люди, есть мастера, которые умеют! И чудо театра возникает, что огромная радость.