НЕДОРОСЛЬ

Сергей Ягодкин: «Дети свободны от стереотипов»

Мария Симонова

Свои первые спектакли режиссер Сергей Ягодкин поставил в Томске, в театре куклы и актера «Скоморох» имени Романа Виндермана, и это были живые, страстные, запоминающиеся работы. Потом были годы работы в Магнитогорске и постановки по всей стране. Сегодня Ягодкин – главный режиссер Ульяновского театра кукол. Об этом выборе, интересе к спектаклям для детей, большой семье, работе с музыкой и невозможности театра в онлайн-формате мы и поговорили.

 

Недоросль: Сергей Игоревич, в прошлом году вы стали главным режиссером в Ульяновском театре кукол. Почему выбрали именно его?

Ягодкин: У меня было несколько предложений по работе. С Ульяновским театром я был знаком по фестивалям. Знал, что он находится в фазе бурного роста. Здесь много молодых артистов, в хорошем смысле амбициозный директор, понимающий, как театр устроен. И, пожалуй, самое главное – в Ульяновске очень комфортное для меня сценическое пространство. В театре большая сцена, а всего их у нас три: есть еще малая и филиал в Димитровграде. Это важно для меня: если хочу, использую большое пространство, появилось желание поработать с малым – оно тоже есть. Радовало и что Ульяновск хорошо расположен с точки зрения логистики. Отсюда моим детям будет удобно уезжать учиться в приличные университеты в соседние города.

Недоросль: Если ретроспективно посмотреть на вашу режиссерскую жизнь, то до Ульяновска у вас было два больших этапа – томский «Скоморох» в 2004-2008 годах и магнитогорский «Буратино» в 2008 – 2018. Теперь, когда прошло время – что вспоминается о тех временах и работах в первую очередь?

Ягодкин: В Томске, как мне кажется, я научился очень важному качеству работы с артистами – слышать их и быть достаточно обаятельным, чтобы они слышали меня. А в Магнитогорске была сцена с большими возможностями, она заставила меня освоить визуальную часть профессии. Театр кукол – это во многом шоу. На томской сцене, которая во многом ограничена своей архитектурой, нельзя было использовать в полный рост ширму. В «Скоморохе» неудобный зал, когда куклы бьются головой о фонари, это несколько раздражает. А в Магнитке была классная сцена, с нею я увлекся визуальным театром, и она большая, что заставило иначе мыслить пространство.

Одна из главных причин, почему я недолго проработал в прошлом году в Кемерове и предпочел переехать в Ульяновск – совсем маленькая сцена. А я привык к большому сценическому пространству. В Ульяновске стационар похож на магнитогорский, причем по техническому оснащению его превосходит. Еще в Магнитогорске у меня появилось важное качество, которым, надеюсь, больше пользоваться мне не придется. Я об умении быть ответственным за весь театр, даже за те вопросы, что главного режиссера не касаются. В Ульяновске я не занимаюсь отнимающей массу сил чужой работой.  В театре есть прекрасная административная команда, и это здорово. Она решает все проблемы.

Недоросль: Чем вам сегодня интересен театр кукол? Насколько ваше отношение к нему изменилось по сравнению с теми годами, когда вы только-только возглавили свой первый театр?

Ягодкин: Раньше театр кукол виделся мне в первую очередь на стыке синтеза живого артиста со всеми своими психофизическими возможностями рядом с некой куклой-знаком. Сейчас мне очень комфортно разговаривать «кукольным» языком. Это не значит, что я не использую живой план (хотя, признаться, давно его в моих спектаклях не было, уже целый год). Меня интересует широта возможностей театра кукол. Может ли он донести, желательно без текста, а просто визуальной своей частью, глубокие мысли о нравственности, ответственности? Удастся ли с помощью визуального ряда передать взаимодействие, решить психологические конфликты? Хотя те сильные стороны, которые были у театра кукол в плане метафоричности, образности, для меня никуда не делись.

Недоросль: Как вы относитесь к спектаклям для детей?

Ягодкин: Я нашел в них свой кайф. Мне сегодня сложнее и даже менее интересно обращаться к материалу для взрослых. Все дело в стереотипах восприятия – у взрослых есть свой сложившийся образ действительности, а детское сознание открыто к игре в эти образы. Заметил, что дети могут смелее их трансформировать и воспринимать. Ребенок считывает глубинный ряд образа. Например, в «Пете и волке» мы с художником размышляли – что означает волк. Страх? Хорошо. Мы, дети, фантазируем себе некие страхи, которые нами потом руководят. Но, по сути, страхи основаны только на наших собственных домыслах. Мы с художником придумали тогда образ гигантского волка, надуваемого прямо на глазах у зрителей. Он получается очень здоровый и пугающий. Но дети видят, что он надутый, и считывают правильную историю. Я с ними разговаривал после спектакля, они заявили: «Волк же не страшный, его надули на наших глазах, он также и исчез потом». В итоге дети тему спектакля об ответственности восприятия, как ты его нафантазируешь, считывают точнее, чем взрослые. В этом и радость от работы с детской аудиторией. Они свободнее от стереотипов.

Недоросль: У вас есть спектакли по ретро-историям – по произведениям Гайдара, по симфонической сказке Прокофьева «Петя и волк». Чем они вас привлекают?

Ягодкин: Есть две причины. Первая – это кризис современной драматургии. При обилии того, что пишется сейчас, 90% этой драматургии ориентированы на законы драмы, конфликт заложен в области текста. А театр кукол силен в другом, он не про разговоры. Вторая причина – некоторые классные истории, которые можно было бы взять на сцену, не подходят из-за авторских прав. Иногда речь идет о слишком больших суммах, иногда есть ограничения, заданные автором, к примеру, ты не должен убирать из текста определенные вещи, а мне они как раз не нужны… С этим связан некоторый перекос в сторону ретро-текстов, где автор уже не может повлиять на мой спектакль.  

Недоросль: Вы достаточно часто ставите сказки, какие вещи интересны вам в этом жанре?

Ягодкин: Сказка или не сказка, для меня не имеет значения. Важно, чтобы материал меня волновал. Даже в простом «Снеговике-почтовике», которого я сейчас ставлю в Ульяновске к Новому году, мне надо непременно найти человеческую историю. Тогда ребенок будет смотреть спектакль не как дежурную сказку к празднику. Он сможет увидеть себя в одном из ее героев – или в недотепе-снеговике, забросившем работу, делать которую сам вызвался, или в щенке, помогающем ему дойти до Деда Мороза, или в завистливой лисе, или еще в ком-то. Надо найти тему. А какой жанр, вопрос уже пятнадцатый. Да, «Летучий корабль» – сказка. Но в ней была для меня очень важная тема того, что нестандартные решения находит гений. Тот, кто знает, как сделать, ничего не изобретет. Он же уверен, что корабли не летают. А «дурачок» с неординарным взглядом на мир воспринимает все иначе, и делает из мусора корабль, и тот летит. Получается, что тема – о художнике, о его взгляде на мир.

Строить диалог с подростками – это как ступать на тонкий лед

Недоросль: Близки ли вам спектакли для подростков?

Ягодкин: У меня двоякие отношения с подростками. Я прекрасно понимаю, что ребенок в тот период, когда становится взрослым, занят множеством своих очень интимных и действительно определяющих его жизнь вопросов. Он лидер или он ведомый? Он нравится женщинам или не нравится? Будет девочка заниматься карьерой и реализовывать личностные амбиции или она хочет стать мамой, посвятить себя семье? В этот момент выходить с ними на диалог – это как ступать на тонкий лед. Конечно, можно с ними его выстраивать, но для этого нужно быть на 100% уверенным в понимании темы. Я сейчас за собой такой правоты не ощущаю, поэтому работаю либо для детей помладше, либо для взрослых зрителей.

Недоросль: Как вы сами в подростковые годы относились к театру?

Ягодкин: Прекрасно помню, что мне было не до театра. Длина юбок девчонок меня интересовала гораздо сильнее… С другой стороны, если люди с детства ходят в театр, решают какие-то свои проблемы, находят ответы на свои вопросы, то, может, для них театр и в подростковом возрасте станет органичной частью жизни. Если ребенка туда таскали насильно, и никакого удовольствия он не получал, я сомневаюсь, что ему в 14-15 лет это сильно понравится. Важно сильно попасть в материал, выбрать тему, действительно волнующую подростков. Не нас, а их. Есть режиссеры, у кого это в крови. Они чувствуют болевые точки, с ними резонируют, и у них получаются крутые спектакли. Я, наверно, не отношусь к их числу. А, может, просто у меня есть такой страх перед спектаклями для подростков…

Гигантская семья – это здорово!

Недоросль: У вас очень большая семья, шестеро детей. На вас как на режиссера это как-то повлияло? Не проверяете ли на детях свои замыслы?

Ягодкин: Я слушаю все, что они говорят. Но я стараюсь у них воспитывать крайне критическое мышление, учу сомневаться в жизни, не все брать на веру. Надо уметь все соизмерять со своими желаниями, устремлениями. Так что от них как от критиков получаю по полной…. Профессионально на меня большая семья никак не влияет. Это на жизнь сильно влияет. Классно, когда у тебя гигантская семья! Можно людей эпатировать, сообщая, что у тебя шесть детей. Здорово, когда на Новый год собираемся дома все вместе, и в кадр не влезаем. Кстати, я вывел формулу. Один ребенок – это 100% твоего внимания, 2 – 50%, и так далее. Шесть детей дают много свободного времени.

Недоросль: Дети ходят на ваши спектакли?

Ягодкин: Они не фанаты театрального искусства, оно им не сильно нравится, но они смотрят спектакли. Иногда постановка оставляет их равнодушными. У нас доверительные отношения, поэтому они говорят: «Папа, извини, это не про меня. Мне эта история вообще непонятна! А в чем проблема этого героя? Он же идиот у тебя просто! И я ему не верю». А другие спектакли смотрят с удовольствием и благодарят: «Спасибо, это было круто».

Недоросль: В чем основа ваших гармоничных профессиональных взаимоотношений с женой Александрой? Она актриса, а также пишет инсценировки к некоторым спектаклям.

Ягодкин: Можно сказать, что для меня Саша «состоит» из трех людей. Она жена, и она же актриса, с которой я работаю. Если с женой все понятно и хорошо, то с актрисой немного сложнее. С одной стороны, она прекрасная, талантливая актриса, с другой – это не повод занимать ее во всех спектаклях, я не люблю фаворитизм. Еще одна важная Сашина ипостась – литературный соавтор. Она главная составная часть Алисы Книжек, литературного псевдонима, который мы придумали вместе. Стихи для зонгов к «Большому маленькому другу», к песням в «Буратино» сочинила она. Пьесу для «Летучего корабля» мы написали вместе. Наши отношения складываются из этих трех переменных, в разные моменты одна из них становится более важной.

Петрушка в самоизоляции

Недоросль: Насколько на вас повлияла пандемия? Это просто вынужденная пауза или нечто другое?

Ягодкин: Это не пауза, а пандемия. Как и любая проблема, она выявила другие сложности. Когда нас всех посадили по домам, вдруг обнаружилось, что мы совершенно не умеем общаться. Я, например, искренне удивлялся, что людям сложно находиться с любимым человеком в одном помещении. У меня такой проблемы не было. Люди говорили – как ты с детьми?! Я, конечно, хотел бы пойти на работу, но не мучился от того, что дети рядом. Напротив, радовался, что могу впервые за много лет ими плотно заняться, узнать, что они думают про себя, про меня. Как и всякий кризис, пандемия – пора возможностей. Есть шанс освоить что-то новое.

Но наша беда в том, что театр не существует в онлайне. Это профанация. Я за весеннюю изоляцию так насмотрелся видео спектаклей, что сейчас меня можно заставить смотреть что-то онлайн только по приговору суда! Нет, спасибо, я хочу видеть живой спектакль! Кино создано по другим законам, а видео спектакля – это насилие. Да, я понимаю, надо выживать, театры придумывают проекты, мы в них участвуем. Но удачных проектов онлайн-работ не видел. Да, были хорошие записи классных спектаклей, только это все равно как заниматься любовью и смотреть за этим со стороны… Не одно и то же.

Недоросль: У Ульяновского театра кукол в соцсетях был проект «Беседка», где вы разговаривали с коллегами, причем беседовали не только с артистами, а с администраторами и другими сотрудниками. Что это за история?

Ягодкин: Перед пандемией интервью стали трендом на ютубе. Театральный карантин дал возможность поговорить с людьми, которых мало кто знает. Чем в театре занимается администратор, завмуз? Рассказали об этих важных людях. Кстати, подобные проекты, по-моему, были гораздо веселее, чем чтение стихов и других литературных произведений. По-моему, замечательный ролик получился у нашего актера Вани Луценко, когда он говорил: «Я – кукольник, не был на репетициях столько-то дней, у меня ломка!» Или Саша Ягодкина брала собаку и играла с ней, как с куклой, или я стращал детей для кадра.

Варианты фильмов, кстати, удачные бывали. К примеру, режиссер Дамир Салимзянов сделал чудесную, талантливую миниатюру. Разные были проекты, но это не имеет отношения к театру. Вернее их назвать «давайте мы займемся чем-нибудь, чтобы не сойти с ума».

Недоросль: У вас был необычный онлайн-проект для фестиваля Костромского театра кукол…

Ягодкин: По их формату, участвовал один артист и одна кукла. Сначала мы вписались туда, потом я понял: ужас, что один артист может сделать с одной куклой!? Нужна история, нужен конфликт. Взаимоотношения человека и куклы штамп номер один, Филипп Жанти его давно освоил, входить в ту же воду скучно. Тогда мы с артистом Луценко придумали изящный ход. Наш герой, Петрушка, оказавшись в самоизоляции, подбирал себе новую труппу по зуму. При этом он разносил видеосвязь, приходил к тому, что есть только один вариант – живого театра. Спектакль кончался плохо… В этом был какой-то выход к теме о том, может ли вообще существовать нечто в условии разрыва человеческих отношений. И даже кукла понимала, что нет. Шутки шутками, а некая история у нас появилась. Мы ее делали из подбора, если Ваня соберется и закончит работу как художник, вырежет всех кукол до конца, возможно, мы сделаем из этого спектакль, который будем играть живьем.

По семь спектаклей за год ставить больше не буду

Недоросль: Вы когда-то рассказывали, что мечтаете поставить оперу. Удалось воплотить желание в жизнь?                                           

Ягодкин: Обращением к музыкальному театру можно считать мой спектакль «Петя и волк». Это попытка сделать работу, где текст вообще не важен. Играется музыка, ее ткань. Мне понравился этот опыт, в Иркутске в театре «Аистенок» мы с художником Мишей Кривенко сделали спектакль «Большой маленький друг». Там литературная основа тоже просто повод для игры. Главное – пространство, размеры которого мы с художником научились менять, и музыка. В эту игру мы сыграли на основе сюжета, по-моему, получилось круто. Уж насколько я циник, но в сцене, когда маленький мышонок под ливнем в маленькой лодочке бился с морем как хемингуэевский старик, сердцу было некомфортно. И когда он встречался с китом, слезы счастья на глаза наворачивались… Другой вопрос, не всегда есть возможность сделать подобное решение. Визуальный спектакль требует затрат, больше времени на создание декораций. Не каждый театр может позволить себе полгода делать один спектакль, когда по плану их требуется четыре за год.

Недоросль: Если говорить про музыку – у вас еще с самых первых спектаклей есть свой композитор Артур Бат-Очир. Насколько музыка важна для вас в «немузыкальных» постановках?

Ягодкин: Да, у меня много лет свой композитор, но есть спектакли, для которых важно написать музыку, а есть те, где авторский вариант навредит. К примеру, спектакль о группе «Битлз» «Осколки неба» – там все было сделано без меня. Или я ставил «Свободную пару», где звуковой ряд должен быть узнаваемый для публики. У меня музыка, которую слушали герои, звучала из их магнитофонов, она была актуальна в то время. Мы договорились, что будем ее менять. Для такой постановки композитор не нужен. А в каких-то вещах, подобных иркутскому спектаклю, без авторской музыки никак.

У «Большого маленького друга» четыре полноценных автора: Уильям Стайг, Ольга Варшавер, которая всех с ним познакомила, переведя на русский, художник Михаил Кривенко, который вместе со мной создал этот трансформирующийся мир, и композитор Артур Бат-Очир, который дал музыкальную основу, по ней все развивалось. В театре кукол Образцова в прошлом году я думал сделать спектакль со сборной музыкой, но спасибо актрисе, она вывела его на другой уровень, он стал умнее и глубже, чем предполагалось. И пришлось создавать другое музыкальное решение по ходу репетиций, Артур совершил подвиг, написав саундтрек за считанные дни.

Недоросль: Что будете ставить после новогодней сказки?

Ягодкин: «Журавлиные перья» в Ульяновске. Для меня это станет первой попыткой уйти в визуальный театр малой формы. Хочу поставить лаконичную историю о том, можем ли мы защитить свое счастье. Когда оно есть, мы понимаем, что это оно, а если нет, то почему? Только когда наше «хорошо» утекло сквозь пальцы, мы сетуем, было же хорошо… Мне кажется, многие из нас такие же, как герои «Журавлиных перьев», как старик со старухой. Мы тоже не ценим, что имеет, и не боремся, не прикладываем сил, чтобы удержать свое счастье. Когда оно уходит, начинаем рефлектировать в меру таланта. Быть счастливым – большая работа, ее надо делать каждый день. И об этом надо говорить.

Следующий спектакль, который у меня в работе – «Морожены сказки» по Степану Писахову. Это будет история о конфликте цвета. У Писахова мир четко делится на своих архангелогородцев и всех остальных – иностранцев, москвичей… Хорошая тема для визуального театра. Есть некий северный белый мир, где все в снегу и рядом живут цветные люди. И к ним приходят скучные серые, пытаются их заставить жить правильно. А те из серых, в свою очередь, делают цветных. Пока идет стадия придумывания спектакля, но ход такой. Уходить в чтение изумительного в своей красоте текста Писахова не собираюсь – это уже сделано в анимации, зачем это повторять на сцене театра кукол. Моя задача – в идеале поставить спектакль без текста. Проблема, которую хочется поднять – свой-чужой, как мы реагируем на других в нашем мире. Готовы ли мы чужого принять или стремимся его переделать? Это вневременные вещи. Спектакль буду ставить в Краснотурьинске.

Еще нужно закончить работу в нижнетагильском театре. «Доктора Айболита» мы начинали еще с Мишей Кривенко. Но в феврале Миша умер, доделывать будем без него...

Есть у меня еще проект в Йошкар-Оле, название еще обсуждаем.

Недоросль: И сколько всего спектаклей за сезон вы собираетесь поставить?

Ягодкин: Режима, сравнимого с прошлым годом, больше устраивать не готов. Доходило до того, что мы сидели с Мишей, придумывали спектакль, и вдруг он спрашивает: «А какой мы сейчас делаем?». Я задумался и понял, что тоже забыл какой… И дело не в жадности, просто так совпало, что всем пообещали, а почти все проекты были на федеральные деньги, важно было выпустить в определенный срок. Пришлось извернуться, но сделать. Поставил за год семь спектаклей. Зарекся так работать. Теперь буду выпускать не больше четырех… С другой стороны, пусть ритм насыщенный и бьет ключом. Ритм означает жизнь, его надо стремиться слышать и трактовать. И создавать новые ритмы и мелодии.