НЕДОРОСЛЬ

Дамир Салимзянов: «Театр – это чудо!»

Мария Симонова

Дамир Салимзянов уже 17 лет главный режиссер Глазовского драматического театра «Парафраз». Его спектакли часто попадают на большие фестивали, будь то «Золотая Маска», «Детский Weekend», «Реальный театр». Но его знают и те, кто с Глазовым никак не связан. Он ставит спектакли во многих театрах (мы застали его на репетициях в Томском ТЮЗе). А еще Дамир – драматург, чьи пьесы привлекают многих режиссеров. Мы поговорили о своей модели театра «Парафраз», о детективах, романтике и сатире, о штанкетах, которые специально видны зрителям и о взаимоотношениях Салимзянова-режиссера и Салимзянова-драматурга.

Недоросль: Дамир, вы ставите в Томском ТЮЗе спектакль «Эх, судьба, судьба косая…» по мотивам произведений Михаила Салтыкова-Щедрина. Чем этот автор вам сегодня интересен?

Салимзянов: К сожалению, он вечный классик. Многие его фразы, темы в России до сих пор актуальны. К примеру, в конце 19 века он написал: «Это еще ничего, что в Европе за наш рубль дают один полтинник, будет хуже, если за наш рубль станут давать в морду»… Сказка у Салтыкова-Щедрина – не детское понятие, в этой форме он размышляет о болевых точках России и любой империи, большого государства. «Самоотверженный заяц», по мотивам которого будет томский спектакль, показался мне интересным во многом потому, что это сатира, о долготерпении народа. Сложилось исторически, что нам нужно терпеть, власть имущие имеют право на одно, мы на другое. И мы их ругаем на кухнях, при этом живем с пониманием – так устроено, так полагается. В то же время сказка «Самоотверженный заяц» успешно прикидывается любовной историей. Стараюсь сохранить это и в пьесе, и в спектакле. Молодой Заяц стремится к любимой, преодолевая все препятствия, так у сказки возникает двойное дно. Ее можно смотреть и как сатиру, и как любовную историю. Странную, конечно, но хорошая любовная история и должна быть странной! А кто хочет копнуть глубже – видит болезненные для общества вещи.

Недоросль: Что, по вашим ощущениям, современным совсем молодым людям интереснее? Социальный подтекст или история про любовь?

Салимзянов: Создавать портрет поколения я бы не взялся. Рассказать, что молодежи интереснее, смогут те, кто занимается социологией, статистикой. Молодежь разная, как и любое поколение. У нас в Глазове при театре существует молодежная студия, где занимается порядка 20-30 человек. Приходят люди из самых разных социальных срезов. И кто-то взахлеб читает книги, для других слово «книга» ругательство, они в гаджетах… Даже в таком небольшом круге люди разные. Не ставлю перед собой задачу делать то, что молодежи нравится. Стараюсь говорить с ними на языке, на котором мне самому, моим детям, было бы интересно посмотреть спектакль. Осознанно ставить то, что нравится молодежи, неправильный подход. А наблюдать за ними, слушать их важно, я стремлюсь это делать. Когда писал инсценировку для томского спектакля, то хотел, чтобы сочиненная в конце 19-го века история по звучанию, по языку была и стилизована под то время, в ней чувствовались отголоски старины, и оставалась понятной сегодня.

Недоросль: Чтобы не требовалось «перевода»?

Салимзянов: Да, а то чтобы понять строки Пушкина «Зима!.. Крестьянин, торжествуя, На дровнях обновляет путь» сегодня почти за каждым словом приходится лезть в словарь, смотреть его значение. Я постарался, чтобы при просмотре нашего спектакля мыслящему зрителю все было понятно, но и сленга при этом на сцене не звучало. Это литературный язык с использованием оборотов конца 19 века. Не знаю, что именно из этого будет особенно интересно молодежи, но уверен, что смотреть будет интересно.

Недоросль: В одном из давних интервью вы говорили, что вас привлекают спектакли для детей 3-5 лет и спектакли для подростков. А как сегодня?

Салимзянов: Для маленьких зрителей мне до сих пор интересно делать, придумывать, потом подсматривать, как они смотрят спектакли. Я понимаю, как работать для малышей, они со временем не изменились. Они недавно родились, жизненный опыт у них еще небольшой. Можно примерно предсказать, что им будет страшно, что смешно, что привычно и безопасно. Знаю, как сделать, чтобы они не боялись темноты в зале, и о чем с ними говорить – они проходят тот же период жизненного пути, что и все мы проходили. В отличие от детей постарше, они еще почти не сидят в гаджетах. А как работать с более старшими, с подростками, я понимаю хуже. Но у меня есть две основные мысли.

Во-первых, считаю, что ничего специально для них делать в театре не надо. Когда что-то создается для подростков, у меня возникает ощущение заигрывания. Мол, мы знаем ваши темы, как с вами говорить на вашем языке. Получается стилизация под молодежный спектакль. По мне, честнее спектакли, сделанные в подростковых студиях. Я у себя в театре иду по такому пути: делаю для подросткового зрителя такие же спектакли, как для взрослых. Думаю, в это время у ребенка – а подросток еще ребенок, только находящийся в очень сложном состоянии перехода из одной жизни в другую – своих проблем выше крыши. Не нужно его еще и насильно гнать в театр. Он либо сам придет, либо и не надо. Говорить: «Мы их загоним в театр и поговорим про их проблемы, им станет легче» я бы не стал. Я в этом сильно сомневаюсь.

Недоросль: В чем еще особенность ваших спектаклей для подростков?

Салимзянов: Все спектакли, направленные на детей и на молодежь, подростков, я стараюсь делать не только про то, что рассказывается по сюжету. Они еще и про сам театр, про его возможности. Вот и сейчас в томском спектакле мы с художником и художником по свету определяли правила игры, по которым мы существуем. Штанкеты, фонари на сцене не спрятаны, а выделены, становятся частью некой театральной игры. Мне важно, что мы понимаем, что находимся в театре, и все равно в какой-то момент забываем, где мы, и смотрим ту историю, которая происходит между молодыми влюбленными и миром вокруг них, мешающим им встретиться. Это фишка театра – люди покупают билет, приходят к зданию, проходят в зал. Они точно знают, что находятся не в Вероне. Но проходит буквально несколько минут, и, если все сделано увлекательно и талантливо, они уже не помнят, что рядом сидят другие люди, вверху висит большая люстра. Они начинают сопереживать героям, словно все происходит на самом деле. Такая живая театральная энергия появляется! Мне это интересно и хочется утрировать, поэтому все спектакли – они еще и про театр. Про то, какое это волшебство.

Недоросль: У вас в Глазове есть побывавший на больших фестивалях спектакль о Шерлоке Холмсе «Байки с Бейкер-стрит». Для какого возраста эта работа?

Салимзянов: Думаю, 12+. Чтобы его воспринимать, не надо быть очень начитанным, но при этом требуется некий жизненный и интеллектуальный багаж. Хотя он сделан так, что его хорошо смотрят и дети помладше, начиная лет с 7, и взрослые. Со зрителями переходного возраста сложнее. Я у себя в театре запретил продавать целевые спектакли школьникам. Они к нам все равно ходят, но сами или с родителями, а это совсем другая история, чем когда приводят целый класс.

Недоросль: Это же детектив? Как вы относитесь к спектаклям в этом жанре?

Салимзянов: Очень люблю детективы. Одной из сверхзадач спектакля «Байки с Бейкер-стрит» была вернуть детям книгу. Весь спектакль поставлен таким образом, что провоцирует любопытство, интерес к материалу, который в основе истории. Фильмы о Шерлоке Холмсе это, как правило, фантазии на тему рассказов Конан Дойла, не связанные с его текстами. Но почитать книги о Холмсе тоже имеет смысл, они многое формируют в сознании. По мне, они из того же ряда, что и «Три мушкетера». Роман Дюма – обязательная книга для мальчиков, она многое формулирует, не называя вслух: понятия пацанской дружбы, внутренней чести. Книги про Шерлока Холмса усиливают любопытство, интерес к людям, элементарное внимание. Хотелось спровоцировать зрителей на их чтение.

Недоросль: Как решен ваш другой известный спектакль «Просто игра», сочиненный для маленьких детей? И что, на ваш взгляд, важно для таких постановок?

Салимзянов: Это тоже история про театр – когда из простых вещей, знакомых детям, вдруг возникают чудеса. Дети сидят в зале и восклицают: «О!». Они обсуждают, как это сделано. Если к нам идет группа из детского сада (а это не школа, им можно приходить к нам организованно), мы перед началом спектакля для взрослых специально объявляем: «Пожалуйста, если детям захочется что-то спросить друг у друга или обсудить, не мешайте им, на этом спектакле можно». Мы его делали с возрастным психологом. Детям трех лет и немного старше психологически важно сразу обсудить увиденное, выдать рефлексию, не держать в себе впечатления. Эти разговоры – часть спектакля, ненавязчивый интерактив. Хотя требовать «А теперь скажи ты!» никто не будет, ребенок может молчать.

В спектакле много фокусов, трюков. В нем есть театр теней из рук. Артисты учились делать птичек, кошечек, собак. Это чудо, возникающее из того, что у всех есть. Когда дети выходят из зала, то пытаются в фойе на стене сделать простейшие тени. У нас в спектакле более сложные решения, но родители показывают, что они тоже многое умеют. По мне, появляется многослойный эффект – психологический, педагогический. У ребенка есть масса тем и поводов и для разговора с родителями, и для совместных дел. В сказке много сложных фокусов, они вызывают восторг, но цепляются дети за то, что можно сделать и дома. И, как мы знаем от родителей благодаря социальным сетям, дома ребята продолжают рефлексировать. Они смотрят внимательнее на тень от игрушки. Или другой эффект: девочка лет четырех зашла в зал, где у нас оранжевый свет, уже полумрак, – так малыши постепенно привыкают к темноте. И она говорит: «Мы вошли, руки стали оранжевыми!» Для детей это фокусы.

Недоросль: С этого спектакля лучше начинать знакомство с театром?

Салимзянов: Он специально делался при участии психолога – я многое для себя открыл. Мне было важно, чтобы появился спектакль, после которого впервые побывавший в театре ребенок захотел прийти еще раз. Была задача создать первое впечатление, что театр – это не кафедра, не мысль, а чудо, и его хочется увидеть снова. Наш театр «Парафраз» единственный в городе, нам нужно выращивать зрителя для себя с детства. Нам надо, чтобы ребенок пришел, а потом попросил привести его еще раз. Дальше мы подхватываем его другими интересными вещами, которые станут для него чудом. К примеру, юмором, смехом, чтобы это отозвалось, и ему в театре было комфортно. Говорить с детьми можно на разные, на важные для них темы. Дома я один такой, а вышел в садик – там еще дети, с ними надо как-то сосуществовать, а они не такие, как я. Притираться к другим ребенку не так уж просто. Спектакль своими историями без лишней назидательности должен осознавать это и упрощать вход в мир.

Вернуться в Глазов было верным решением

Недоросль: В Глазове вы главный режиссер с 2003 года, уже 17 лет. Но связаны с этим театром были и раньше?

Салимзянов: Наш театр «Парафраз», как и очень многие, вырос из театров-студий в 90-х. Я там был актером. Когда он только появился, это стало событием для города, он притянул всех. Возникла большая околотеатральная тусовка из местных поэтов, художников, преподавателей, студентов, интересных творческих людей. Вокруг театра бурлила культурная жизнь, в том числе не только связанная со спектаклями, там проводились и другие события. Прошло несколько лет – к театру привыкли. Потом, когда я уже уехал из города, окончил институт, стал режиссером и мне нужно было покорять Москву, театр в Глазове стал спокойным, обычным местом. К сожалению, как это часто бывает в российском театре, Игорю Маслову, художественному руководителю, создавшему «Парафраз», прекрасному режиссеру, очень энергичному, в хорошем смысле авантюрному человеку, пришлось каждый день доказывать то, что вчера казалось доказанным. В итоге все покатилось по наклонной, театр номинально существовал, но ярких событий в нем уже не случалось. Потом Маслова не стало.

Мне позвонили из Глазова с вопросом, возьму ли я театр: «Если у нас нет главного режиссера, чего мы будем держать театр? Как открыли, так и закроем…». Для меня «Парафраз» был очень важен, я в нем начинал, в нем полюбил театр. Оглядываясь назад, думаю, это было одно из самых верных решений в моей жизни – не держаться за Москву, хотя к тому времени я провел там семь лет, стал главным режиссером в областном театре им. Островского (теперь Губернский театр). В Глазов я вернулся не один, а с новым директором. Он тоже когда-то был актером в «Парафразе» и моим студийцем. Мы вместе задались целью поднять театр. Проводили эксперименты, соцопросы. Со всей энергией, которая в нас существовала, мы начали барахтаться. Театр в то время в основном обслуживал корпоративы, делал концертные номера. Мы прекратили такую практику, начали высчитывать, какой театр нужен в Глазове, осознанно подходить к маркетинговым моделям.

Недоросль: Далеко не все в начале 2000-х занимались в театрах маркетингом.

Салимзянов: Да, но наш директор тогда только-только окончил при ГИТИСе Школу Дадамяна по театральному менеджменту в сфере исполнительских искусств. Он поработал в Москве в проектах, в мюзиклах, в том числе занимался корпоративными продажами билетов на «Норд-Ост». Мы осознанно подошли к тому, как выстраивать новый театр. С помощью экспериментов вывели для себя модель театра, которая мне до сих пор кажется правильной для маленького города, где население меньше 100 тысяч.

Это не репертуарный театр, потому что хранить где-то множество декораций, костюмов и играть спектакль раз в месяц, когда он не растет художественно, а артисты подолгу вспоминают, что они в нем делали, во многом бессмысленно. Тратить на это творческую энергию нам показалось нерентабельным. Предпочли ее вкладывать в создание нового спектакля. Мы эмпирическим путем высчитали, сколько в среднем билетов может продаться на спектакль. Существуем по такой модели, знаем, сколько билетов должно быть продано, чтобы спектакль перестал существовать. Если в 2003 году наш максимум был три тысячи билетов, то сейчас высшая точка, до которой мы дошли – это 12 тысяч билетов. Для города, где живет 93 тысячи человек, это огромная цифра.

Недоросль: Какой спектакль стал столь популярным?

Салимзянов: Это та самая «Просто игра». Мы ее не снимаем с репертуара. Также у нас был хитом спектакль «Дуры мы, дуры», созданный по интервью с нашими же глазовчанами. В той постановке зрители голосовали, как будет развиваться сюжет. Многие приходили по несколько раз, чтобы увидеть все варианты. На постановку «Дур» было затрачено порядка 70 тысяч рублей, а он вернул нам несколько миллионов. Из наших спектаклей он самый рентабельный.

Недоросль: Откуда берутся новые зрители? У вас настолько театральный город?

Салимзянов: Сначала не все в городе ходили в театр, потом это стало модным. Другой источник зрителей – с нашего театра в республике начался театральный туризм. Людям из других городов продают экскурсию в город, где вишенка на торте – спектакль в театре. Это дает нам в год более 1000 дополнительных зрителей. Теперь в Удмуртии стало больше компаний, занимающихся таким туризмом, мы приближаемся к двум тысячам дополнительных зрителей. Но в пандемию все, конечно, обнулилось. Надеюсь, временно.

Недоросль: Еще вы ездите на фестивали…

Салимзянов: Да, нас заметили, стали приглашать. Сначала побывали на «Театрах малых городов», потом попали во внеконкурсную программу «Золотой Маски», потом в конкурсную, потом наш спектакль оказался в программе «Детский Weekend». И постепенно для нас спектакли в Москве, Петербурге стали привычным делом. Однажды и в Германию съездили на хорошие гастроли. Театр стал развиваться. Перед пандемией он был один из самых, если не самый востребованный в нашей республике.

Недоросль: Театр у вас не совсем репертуарный. А репертуарная политика есть?

Салимзянов: Конечно. Мы продумываем, какой спектакль за каким ставить, чем увлекать зрителей, в какой момент нужен новый детский спектакль. Зрители, естественно, говорят постоянно «нам детей некуда вести». А я понимаю, нет, ребята, рано. Вы должны соскучиться, отбивать друг друга от кассы. У нас должна созреть какая-то новая идея. Это целая репертуарная политика, ей интересно заниматься, также, как и маркетингом, продажей каждого конкретного спектакля, рекламной кампанией. Впрочем, внутри города нам достаточно повесить баннеры и написать в соцсетях о премьере. Тогда первые залы забиты, дальше включается сарафанное радио. Но я прекрасно понимаю, это может в любой момент закончиться, надо подстегивать, поддерживать интерес. Быть в тонусе. Придумываем новые способы психологически зацепить зрителя. Один пойдет развлечься, другой подумать, один похвалить, другой поругать, но все пойдут. Думать, как привлечь и фанатов, и хейтеров, тоже увлекательно.

Недоросль: Учитывая репертуарную политику, насколько вы свободны в выборе материала?

Салимзянов: Почему я сказал, вернуться в Глазов было одним из самых моих правильных решений – я абсолютно свободен в художественном плане. Несвободен в финансовом, отдельных постановочных у нас нет, что заработали, то и тратим на спектакль. Но в художественном плане я творю, что хочу. Конечно, думаю, чтобы следующее название было контрастно с предыдущим, о новой теме, о чем-то необычном. Но важнее та тема, на которую мы вступим в диалог со зрителем.

Когда я выбираю, что ставить, у меня три вопроса. Первый – почему мне интересно с этим материалом возиться. Второй – почему моим артистам будет интересно, причем каждому в отдельности. Все артисты разные, у них разная интеллектуальная подготовка, психология. Может, одному интересно в таких нарядах походить, а другому о свободе личности в тоталитарном государстве порассуждать. Каждому свое. Я ищу ответы. Если нахожу, то перехожу к третьему вопросу: в чем интерес в этом диалоге для зрителя? Когда ответы есть, начинаю работать. Уже потом думаю, как это продавать. Художественная составляющая не этим определяется. Моя свобода никак не зависит от того, что нам нужна касса. Сейчас мы выпустили спектакль «Записки из подполья» Достоевского, изначально не самый кассовый материал. Я его называю «моноспектакль для двух артистов», там по сути один актер все время на сцене, и текстовая нагрузка на нем, но еще одна актриса на сцене присутствует. Тоже не самое кассовое решение.

Недоросль: Какая тема вам важна в этой истории?

Салимзянов: Накопления в человеке событий, которые вызывают в нем потребность в исповеди, как и от чего он хочет избавиться. Хотелось поразмышлять, почему человек, зная, как надо делать, слишком часто делает наоборот. По-моему, это очень важная тема для нашего общества. Считаю, каждый за свою жизнь совершает ряд поступков, которыми, мягко говоря, не гордится. Как он с ними потом живет? Наверняка у каждого есть вещи, за которые стыдно. И чем порядочнее человек, тем больше у него за душой таких вещей, говорится у Достоевского. Порядочность через что-то наживается.

Недоросль: Когда премьера, еще неизвестно, театр в Глазове до сих пор закрыт на карантин?

Салимзянов: Да, но «Записки из Подполья» мы в любом случае скоро начнем играть – разобрались с технической стороной вопроса, как продавать онлайн-показы. Последние две недели репетиций я смотрел не на сцену, а на монитор. У нас три камеры, мы репетировали с операторами, где какой выбрать план, чтобы зритель, сидящий у компьютера, получал картину, максимально приближенную к тому, что он увидел бы на сцене. Мы придумали ход, который покажет зрителям – он смотрит прямой эфир, спектакль играется сейчас.

Мне дико интересно писать пьесы

Недоросль: Вы не только режиссер, вы еще и драматург. Как это получилось, вам как режиссеру однажды понадобился такой автор?

Салимзянов: Я писал тексты со школы. Наш худрук Маслов первым предложил мне написать инсценировку. Мне было дико интересно, но я долго стеснялся, что еще и пишу. Когда несколько пьес подряд получились достаточно успешными, перестал скрываться. «Парафраз» – это уже пять сезонов авторский театр. У нас возможно появление не моих пьес, но это моя сценическая редакция. Например, у Достоевского повесть, а не пьеса, надо ее адаптировать к театральному языку.

Недоросль: Салимзянов-драматург пишет то, что интересно Салимзянову-режиссеру, или может появиться пьеса, которую вы сами ставить не будете?

Салимзянов: По-разному. Когда пишу, зная, что режиссер я – получается не чисто пьеса, а режиссерский сценарий. Параллельно сочиняю, как это будет выглядеть. Когда пьесу просят другие режиссеры, сажусь и перерабатываю сценарий обратно в пьесу, чтобы не грузить другого режиссера своими придуманными ходами. Были случаи, писал пьесы на заказ. Тоже интересно. Вообще, я люблю писать, я этому учился, когда понял, что меня это привлекает.

Недоросль: У кого вы учились?

Салимзянов: Когда в Москву на месяц возвращался из Нью-Йорка сценарист, драматург Александр Червинский (известны его сценарии «Корона Российской империи, или Снова неуловимые», «Блондинка за углом» и другие). Он проводил при ВГИКе довольно длинные курсы драматургии, их я и посещал. После этого, где мог искал информацию, занимался самообразованием. Я осмысленно подхожу к созданию драматургии, не просто «Дайте, напишу!». Я понимаю, как конструирую историю, как создаю каждый характер, речевые особенности персонажей, как подвожу к событиям, как играю со зрительскими ожиданиями внутри драматургии, а потом и режиссуры.

Недоросль: Что из ваших пьес чаще всего ставят?

Салимзянов: Мою самую первую пьесу, «Веселый Роджер», историю про пиратов. Я только окончил школу, можно сказать, не умел писать, но она меня кормит. Она самая неумелая из моих пьес, видимо, в силу этого режиссеры видят там возможность сочинять самим, что там не придумано. Я ее писал специально для детской студии, на определенное количество девочек и мальчиков. Получился студийный спектакль, его увидели, потом пьесу опубликовали, и понеслось…