НЕДОРОСЛЬ

Женя Беркович

Ника Пархомовская

Жена Беркович: человек и режиссер

На своем месте

Короткая стрижка, бесстрашный взгляд, юношеский максимализм. Сама Беркович признается, что ощущает себя, скорее, на 13-14 лет, чем на свой реальный возраст, отсюда и резкость в высказываниях. На самом деле она говорит то, что обычно вслух не произносят, а в своем фейсбуке пишет то, что другие думают, но никогда в этом не признаются.

За плечами у Жени экономический факультет РГИСИ и режиссерский курс Серебренникова в Школе-Студии МХАТ. Сама она тоже не чужда педагогики: до 2008 года преподавала в знаменитом питерском Театре Юношеского Творчества, теперь ведет занятия в Gogol School. Поставила спектакли «Геронтофобия» по пьесе Вадима Леванова (ЦСИ «Винзавод» и Школа-студия МХАТ) и «Реальная война» по солдатским письмам (проект Учебного театра Школы-студии МХАТ и Музея истории Штутгарта), «Жаворонок» по мотивам Жана Ануя (МХТ им. А.П. Чехова) и «Человек, который не работал/Суд над Иосифом Бродским» (Театр имени Йозефа Бойса и общество «Мемориал»), а также сценическую ораторию об аутизме «Autland» на музыку Сергея Невского (проект «Платформа»).

Но самые известные свои спектакли Беркович выпустила в родном «Гоголь-центре»: в 2013 «Русскую красавицу» по роману Виктора Ерофеева, годом позже «Марину» по пьесе Любы Стрижак. С тех пор Женя ставит в основном в провинции, часто участвует в театральных лабораториях и много работает с подростками. Еще один ее московский спектакль – «Пингвины» в МТЮЗе – почему-то прошел незамеченным, хотя достоин был самого пристального внимания: во-первых, смешной, но немного назидательный текст У. Хуба Беркович превратила в остроумный рок-концерт, а во-вторых, сумела поговорить с подростками на понятном им языке, что большая редкость для современного театра, где либо «инфантилизируют» молодое поколение, либо, наоборот, общаются с ним как бы на равных, фамильярничая и не учитывая возрастных особенностей.

Женя же с подростками говорит так, как будто она одна из них. Об этом и многом другом мы и побеседовали перед ее поездкой в Дзержинск, где на арт-лаборатории школы-фестиваля «Территория» Беркович должна была вместе с командой педагогов за неделю создать класс-концерт с ребятами из местного детского дома.

Пинг-ВИА «У ковчега в восемь»

Недоросль. В МТЮЗе ты дебютировала в качестве «детского режиссера». Скажи, когда ты ставила этот спектакль, на какую аудиторию больше ориентировалась – на взрослых, которые ходят на спектакли Гинкаса и Яновской, или все-таки на подростков 12+?

Беркович. Как театровед-менеджер по первому образованию, писавшая диплом о феномене культпохода в театр, я не могу вообще ничего сказать о здешней публике, так как никакие исследования, конечно, тут никто никогда не проводил. Если серьезно, я думаю, что детская аудитория МТЮЗа не сильно отличается от аудитории любого другого московского театра, потому что у него есть большая сцена, которая одновременно и его удача, и его проклятие.

Недоросль. А почему для постановки в театре, где детские спектакли обычно ставят по, мягко говоря, классике («Волк и семеро козлят», «Кошкин дом»), ты выбрала именно этот текст?

Беркович. «Пингвины» идут по всей стране, сейчас это чуть ли не самая популярная детская пьеса: с очень простым распределением на четырех молодых артистов, смешная, легкая в постановке. Если бы там не было темы Боженьки, ее бы вообще ставили в каждом театре страны. Поверь мне, таких текстов не очень много, хотя я стараюсь следить за переводной детской литературой. И это не бэби-история, а все-таки 12+, в реальности рассчитанная на детей от 8 до 13, для которых вообще никто ничего не пишет или пишет очень мало. Конечно, это не совсем мейнстрим, это все-таки альтернатива, хотя и не такая, что умер папа, который был в процессе развода с мамой, а в этом время у тебя начались поллюции, и ты хочешь свою сестру, но при этом ощущаешь себя геем, ну и до кучи бабушка в деменции. Звучит как стеб, а ведь на самом деле все это чистая правда, и говорить об этом с подростками необходимо, но у нас все всего боятся. Для меня «Пингвины» – отличный повод поговорить на важные темы (хотя бы некоторые), не считая детей дебилами и одновременно не доводя директора театра до инфаркта. Театры любят эту историю, потому что она компромисс между современной драматургией для младших подростков и пыльным набором из вечных 15 названий, где и «Белоснежка», и «Снежная королева» (потрясающий текст, давно мечтаю его поставить), и Астрид Линдгрен. Это гениальный компромисс, когда ты не врешь и при этом остаешься на свободе.

Недоросль. «Тестировала» ли ты материал на детях друзей и знакомых?

Беркович. Я делала то, что казалось прикольным лично мне. Знаешь, почему я никогда не работаю для малышей или с малышами? Просто я помню себя только с того момента, как мне исполнилось семь лет и один месяц. Я помню тот час и ту минуту, когда стала ощущать себя как себя. Это не значит, что у меня нет воспоминаний о том, что было до этого, я помню какого-то абстрактного ребенка, но не себя. Так что я понятия не имею, смеялась бы я в этом месте или плакала, когда мне было пять лет. Зато во всем, что для тех, кто старше семи, я чувствую себя компетентной. И да, я хожу на чужие детские спектакли, я была на массе кукольных, например. Кукольные спектакли какие-то особо показательные – там либо совсем жесть, либо «ничего себе, я тоже так хочу».

Недоросль. А что ты, как человек, который не помнит себя двухлеткой, думаешь о моде на бэби-театр?

Беркович. Я на него не хожу, потому что ничего в нем не понимаю. Но при этом не считаю, что это мода. Просто это камерная история, которая не может делаться на 400 мест, как в моем детстве. Мы ходили в Театр сказки у Московских ворот, потому что для моей бабушки было важно, что мы ходим всегда в один и тот же театр. Ей казалось правильным пересмотреть там весь репертуар, знать всех актеров (насколько их можно знать в кукольном театре). У нас был целый ритуал с завернутыми в газету бутербродами, так как денег на буфет никогда не было. А еще у нас с сестрой было очень мало платьев, но нам обязательно давали выбрать (хотя выбирать-то было особо не из чего): их клали на раскладушку, и мы решали, какое мы сегодня больше хотим – синее в полоску или красное в горошек. Потом бабушка красила нам бесцветным лаком ногти, хотя вообще-то она была очень строгая. И, конечно, никакой зимней обуви в зал – я всегда с нежностью отношусь к тем, кто переобувается в театре и страшно сержусь, когда над ними смеются. Я сама до сих пор всегда стараюсь пойти в театр из дома, не потому что театр – храм, а потому что это отдельное удовольствие, на которое надо настроиться.

И вот однажды, когда нам было четыре или пять, мы сходили в Театр марионеток им. Деммени. И когда мы столкнулись с тем, что детей там хватают и сажают вперед, а родителей выталкивают назад, мы от этого насилия взвыли и сказали, что больше туда не пойдем. Так что, возвращаясь к вопросу про бэби-театр, это же классно, когда все вместе играют на полу, и мама рядом, а ты не сидишь один в темном зале, вжавшись в кресло от страха. В 2005 году я была в Дании на стажировке и на андерсоновском фестивале посмотрела, наверное, штук пять бэби-спектаклей. Тогда это казалось совершенной дикостью, потому что у нас еще не ввели даже возрастные цензы, а это был спектакль для возраста 0-2 – кстати, очень крутой. Как в церкви, когда ты приходишь и видишь ползающих детей, на которых никто не шипит, сразу понимаешь, что это хорошее место.

Фестиваль «Я не один»

Недоросль. В этом году ты дебютировала в качестве куратора фестиваля «Я не один», который вы делаете вместе с Мариэттой Цигаль-Полищук для детей и детских домов. Мариэтта, актриса Театра на Малой Бронной, насколько я знаю, отвечает за всю финансовую, административную и организационную часть, тогда как на тебе задачи все-таки более творческие. Расскажи, пожалуйста, в чем тут отличие от профессионального театра и как тебе работается на тяжелой социальной ниве?

Беркович. Никакой разницы между работой с профессиональными актерами и детьми из детских домов нет в принципе. Просто аудитория у нас в основном взрослая – кроме самих участников это члены жюри, критики, партнеры и представители фондов, которые приводят с собой потенциальных усыновителей.

Недоросль. А ребята конкурируют между собой, как это случается с актерами?

Беркович. Да, между ними есть здоровая конкуренция, и мы в какой-то момент даже стали это эксплуатировать в лагере (показам фестивальных спектаклей в Москве предшествовал трехнедельные репетиции в Подмосковье – Н.П.), когда стало совсем тяжко и был очередной откат в поведении. Мы собрали ребят, дали им час и попросили, договорившись, выработать общие требования. Самым главным условием было, чтобы никто, ни один человек, не был против. А потом мы сказали, что работаем на вылет. И в итоге получился не один спектакль, а все пять, как и планировалось.

Недоросль. Отличалась ли работа в этом году, когда ты стала куратором, от прошлого фестиваля, когда ты была «просто» режиссером.

Беркович. Да, в этом году я чувствовала себя как никогда на своем месте. Не знаю, насколько хорошо я это делаю, но мне это нравится. Это дико тяжело, но в этом нет героизма, потому что героизм – это когда делаешь что-то, что тебе не нравится. Тут я прекрасно справляюсь со своими демонами: в обычной жизни я человек ревнивый и завистливый, но здесь хочу, чтобы у всех пяти режиссеров получилось круто. Я их ругаю, с ними ссорюсь, не сплю ночами, но при этом все равно помогаю.

Недоросль. Сложно было не вмешиваться в творческий процесс? Кто вообще выбирал режиссеров на второй фестиваль?

Беркович. В основном я. Кого-то мы звали еще год назад, когда второй фестиваль планировался, но не состоялся. И как мы ни старались сохранить команду, все равно кто-то поменялся. Самое главное для меня, чтобы все режиссеры были разные, и чтоб опыт у них был разный, и система работы тоже, потому что это лагерь и все видят всех. Общие тренинги у нас были для всех, конечно, но нам было важно, что ты играешь в своем спектакле, а параллельно одним глазом видишь, что происходит у других, и понимаешь, что театр бывает разный.

Здесь все как всегда: если ты не ставишь себе цели достичь высокого результата, сделать хороший спектакль, то ничего не получается. Если ты не бегаешь по режиссерам и не просишь не брать готовую пьесу, не делать распределение и не превращать все это в драмкружок, или не просишь не вешать на ребенка столько текста, потому что он читать толком не умеет… Я, как могла, обеспечивала коллегам мягкий вход, помогала им понять специфику. Ни про кого из режиссеров и педагогов нельзя сказать, что они зря ввязались в эту историю, но кто-то из них лучше бы был на пару лет старше, с чуть большим жизненным и театральным опытом. Хотя вопрос личной включенности – всегда самый главный, конечно.

С ребятами были еще воспитатели, которые с нас снимали часть каких-то обязанностей. С ними нам в этот раз очень повезло. В этой системе бывают разные люди, но у нас были прямо чудесные воспитатели – понимающие и тонкие. Они совершенно не знали, куда едут, и, конечно, наш лагерь сильно отличался от тех мест, куда они обычно ездят. При этом в отличие от нас, которые хотя бы спать уходили за ограду, они все время были с детьми. Нам очень повезло и с директорами детских домов, которые могли бы просто не отпустить своих детей к нам.

Самая главная проблема – последующее сопровождение, которое в этом году отчасти взял на себя фонд «Арифметика добра». Его сотрудники занимаются подбором семей, они специально приезжали к нам в лагерь, тусовались, общались, привозили потенциальных родителей. После того, как дети попадают в приемную семью, с ними тоже надо работать, потому что происходит адаптация, но по-хорошему с ними и до этого надо работать. И мы стараемся это делать если не со всеми, то с большей частью. Челябинских ребят взял под шефство молодежный театр: ребята уже сходили на спектакль, познакомились с режиссером, получили пьесу, пока они просто смотрят репетиции, но в перспективе должны что-то сыграть, а параллельно им подыскивают приемные семьи в Москве. Двое лелеют мечту поступить на актерский, и им помогают подготовиться к творческому конкурсу. Пацаны из Щекинского спецучилища оказались рисующими, их спектакль едва ли не единственный, где была настоящая работа со сценографией. Московские приемные дети чувствуют себя по-разному, кто-то пошел в театральную студию, кто-то – танцевать, и все это довольно мучительно с точки зрения согласования. Из 34 приезжавших в лагерь буквально каждый решил заняться чем-то творческим и поступать, но поступление связано с большим количеством проблем. И не столько с тем, как устроены детдома, но с самой психологией ребят, их неумением совершать малейшие усилия, учиться, напрягаться, проявлять хоть какую-то волю. Их надо все время заставлять, следить за ними. В структуре, которая их всячески опекает, они лишаются воли и мотивации, им все падает с неба. Вот у нас регулярно и возникают ситуации, что то один талантливый парень, то другой не являются на занятия, срывают сроки, не приходят на съемки, прогуливают репетиции. Один такой тип, которого сейчас очень хвалит директор, просто не может встать в воскресенье с утра, чтоб прийти ко мне на занятия в Gogol School. Они не понимают, что скоро окажутся в мире, где нет спонсоров, где нет столовой, где надо тащить себя за уши из болота. У нас совершенно не развита система сопровождения, а больше всего тут как раз нужны тьюторы и волонтеры.

Проблема отсутствия воли и мотивации в большей или меньшей степени есть у всех детей в системе за редчайшим исключением. Конечно, у тебя всегда ограничения: когда приходишь ставить в Большой театр и думаешь, все круто, но лучше б они не пели, это тоже ограничение. Или если хочешь всю сцену завалить навозом – это невозможно, потому что навоз в театре негде хранить, он будет вонять и портиться. Здесь просто другие ограничения, связанные с отсутствием социальной включенности. Конечно, на выходе из лагеря ребята сильно отличались от того, какими приехали. Но в первую очередь им нужна семья или надежные взрослые рядом, наставник – тот, кто рядом, хотя бы раз в неделю, раз в месяц, кто помогает с социализацией, с учебой. Нужен кто-то, кто постоянно будет все контролировать, и я бы предпочла, чтобы этим занимались другие люди, потому что я не умею общаться с директорами детских домов и могу по горячим следам написать резкий пост в фейсбуке, как я это люблю.

Недоросль. Тогда что тебе нравится в этой сложной, неблагодарной работе?

Беркович. Я люблю работать с подростками. Это время, когда ты весь такой открытый, без кожи. Я хорошо помню себя в этом возрасте. Наверное, я недалеко ушла от своих 13-14 лет. Это время, которое для меня все определило, и я хорошо понимаю, что с человеком в это время происходит. Меня не оставляет мысль, что работа с подростками связана с поиском власти, что тут очень большой соблазн превратиться в гуру, поэтому я стараюсь себя мониторить, следить, чтоб это не было главной целью.

Недоросль. Расскажи пожалуйста, подробнее, чем вы занимаетесь в GogolSchool.

Беркович. У меня там всего 17 подростков, мы работаем с середины сентября, встречаемся 2 раза в неделю. Несколько человек были у меня на интенсиве весной, но я все равно пока только начинаю ощущать их как группу. Мы начали заниматься сразу после фестиваля («Я не один» - Н.П.), и сначала я вообще не могла включиться, потому что они не орут, не бегают, не ругаются матом, выполняют задания, – короче я чувствовала себя как в Хельсинки после Сицилии. Я даже подумала, что они что-то замышляют, но потом поняла: они просто совсем другие, воспитанные.

Недоросль. А мотивация у них какая? Зачем им театр?

Беркович. Большая часть пришла, потому что хочет заниматься. Детдомовские ребята хотят, но не могут, а у этих с волей все в порядке. Вообще сравнивать Gogol School с фестивалем глупо, тут, скорее, надо сравнивать с профессиональным театром, где после премьеры, даже самой удачной, я лежу с черной дырой несколько недель, смотрю в стену и хочу умереть, потому что все отдала, что смогла. Правда, пока у меня не было ни одного проекта с непрофессиональными артистами, после которого я бы себя так чувствовала.