НЕДОРОСЛЬ

Анастасия Букреева: «Через детей картина мира яснее»

Мария Симонова

Пьесы драматурга Анастасии Букреевой давно попадают в шорт-листы главных российских конкурсов. А ее текст «Ганди молчал по субботам» стал той историей, что идет во многих театрах России. Главный герой пьесы – подросток Мот – бессмысленным в современном мире словам предпочитает внутренние ироничные монологи. Правда, сама автор считала, что это взрослая история, а вовсе не подростковая пьеса. Впрочем, почти во всех Настиных пьесах есть совсем юные герои. Мы узнали, почему она пишет о подростках, читает ли свои тексты детям и как воспринимает спектакли по своим пьесам.

 

Недоросль: Настя, по-твоему, нужны ли вообще пьесы для подростков и существуют ли они? Некоторые драматурги считают, что нет…

Букреева: Они, конечно, есть. Просто получилось, что те мои пьесы, которые называются «для подростков», в основном о подростках. Для подростков чаще всего получаются мрачные вещи, с плохими финалами. Сложно объективно посмотреть на такие пьесы – не знаю, как правильно писать для подростков. Если будет неправда, надуманный хэппи-энд, люди в зале это сразу считают. Они, может быть, значительно умнее меня. Я рядом с современными ребятами начинаю испытывать комплекс неполноценности: как много они знают, как быстро развиваются. Нельзя делать сладкие пьесы, нужна какая-то золотая середина между ними и мрачными историями. Могу назвать примеры удачных, искренних и не травмирующих подростков пьес.

Недоросль: Какие ты к ним относишь?

Букреева: «Всем, кого касается» Даны Сидерос прекрасная пьеса. Очень мне нравится «Мой папа – Питер Пэн» Керен Климовски, хотя у нее финал печальный, текст балансирует – еще шаг, и пьеса упала бы в пропасть взрослого контента. Я считаю эту пьесу талантливой. Еще я поклонник «Черного апельсина» Даны Сидерос. Сильная вещь! Там хэппи-энд, за который автора ругали. А мне кажется, учитывая саму тему, то, что главный герой готовится к убийству дедушки, в итоге получается контраст страшного и доброго. Еще одна важная вещь о пьесах для подростков – считаю, их надо тоже делить по возрасту, ведь в 12 лет человек один, а в 15 уже совсем другой. Создать текст, который будет интересен зрителю и в 12, и в 15 – это высший пилотаж. Делить на младших и старших подростков, по-моему, было бы честным.

Недоросль: А ты ставишь себе задачу, для какого именно возраста будет твоя пьеса?

Букреева: Нет, я об этом не думаю. Я вообще часто не предполагаю, что пишу для подростков. Это мне потом уже говорят, а я удивляюсь: как, это же не подростковая пьеса! Но раз все настаивают, то соглашаюсь.

Недоросль: Тебя такое восприятие расстраивает или радует?

Букреева: Я понимаю: значит, у меня до сих пор еще подростковое сознание, несмотря на то, что я уже давно не подросток. Думаю, в моем случае это плюс. Еще осталась живость!

Недоросль: Во многих твоих пьесах совсем юные герои. Как ты стала обращать на них внимание?

Букреева: Действительно, почти в каждой моей пьесе есть хотя бы упоминание несовершеннолетних. Искренне считаю, через детей картина мира яснее. С их помощью можно до большего количества людей достучаться, больше транслировать. Детей я лучше понимаю, мне легче писать про них, чем про взрослых. Моя первая пьеса «Игнат» была про мальчика-аутиста, он не появлялся на сцене. Все знали, что он сидел в шкафу и с этим шкафом общались. Меня за эту пьесу, кстати, ругали. Я написала ее, не зная ни о каких правилах драматургии. Но мне очень повезло, что с «Игнатом» я попала на Лабораторию современной драматургии в Омске. Там меня очень интеллигентно и нежно обучили, рассказали, что в тексте было не так. Правда, переписывать пьесу я не стала.

Недоросль: А теперь ты знаешь правила драматургии? В процессе чего ты с ними познакомилась?

Букреева: Моей альма-матер стала лаборатория в Омске. После нее я сразу же начала писать вторую пьесу. В ней четко следовала всем правилам, которые мне дали. Когда ты узнаешь правила, то вскоре можешь ими жонглировать. Но когда придерживаешься их долго, они начинают мешать. И тогда надо просто заставить себя о них забыть, отключить их. Когда ты идешь только за ними, это не поможет создать искусство. Получится просто хорошо рассказанная история. Для большего правил мало. Нужен изъян, деформация.

В «Ганди» не делала исправлений

Недоросль: Сегодня у подростков быстро меняется язык, много своей особенной лексики. Некоторые, работая над пьесами о подростках, общаются с детьми, чтобы максимально передать особенности их речи. Ты применяешь такой метод в работе?

Букреева: Нет, специально никогда не говорю с подростками, не записываю их на диктофон, не фиксирую их словечки. Пишу по наитию. Бывает, записываю любопытную мысль, но мне неважно, кто ее сказал – ребенок или взрослый.

Недоросль: Важно ли тебе, что скажут дети о твоих пьесах, узнаешь ли их мнение?

Букреева: Да, так было с «Томми». Я спрашивала совета прежде всего у своего младшего брата, он тогда был примерно ровесником главного героя. Интересовалась, верит ли он финалу. У «Томми» в итоге три финала. Самый первый – тот, что в тексте пьесы, когда все хорошо заканчивается. Второй появился позже, когда мой брат сказал: «Ну ты же врешь. Так в жизни не бывает!» Ему уже 12 лет стукнуло в тот момент, он сообразил, что бывают разные ситуации в жизни, да и прочитал братьев Гримм. Я ввела в пьесу второй финал, где выясняется – все неправда, Томми (говорящего камня с другой планеты, поддержавшего героя – прим. автора) на самом деле не существует. Получился грустный финал. Несколько месяцев я думала об этом и поняла: мне он не нравится! Записала третий, он идет после первых двух. Там Томми говорит, что его на самом деле нет, а потом добавляет: «Шутка!». Мне кажется, даже если его не существует, должна быть философия, где допускается параллельная реальность, где все это есть. «Томми» идет на Новой сцене Александринского театра, и сейчас его играют с третьим финалом.

"Томми", Новая сцена Александринского театра

В случае с «Томми» я рассматривала младший подростковый возраст, момент перехода от ребенка к подростку, мне хотелось знать, что ребята думают об этой пьесе. Несколько раз смотрела спектакль и после него старалась поговорить со зрителями-подростками. А что касается «Ганди молчал по субботам», то мне лично еще ни разу не удавалось расспросить подростков, видевших спектакль. Я в основном читала их высказывания. Кстати, «Ганди» я не считаю подростковой пьесой, думала, она для взрослых.

"Ганди молчал по субботам", театр "Школа современной пьесы"

Недоросль: «Ганди молчал по субботам» пока твоя самая известная пьеса. Как она возникла, о чем ты хотела с ее помощью поговорить?

Букреева: Я думала про нее года три, а написала за три дня, когда она «собралась» у меня внутри. Такие штуки долго прорастают. Ты с ними ходишь, думаешь, не знаешь, какими они будут… Я вообще против быстрого театра: сел, быстро придумал и быстро написал. В моем случае так не бывает. Ты долго находишься в каком-то странноватом состоянии, собираешь историю. Долго не могла понять, о чем она. Без шуток – я даже пришла с этим вопросом к своему чудесному преподавателю по философии, спросила, о чем я написала? Она странно на меня посмотрела – ну вы даете! Только когда мы стали разбирать текст, у меня все сложилось. Это самое кайфовое, когда ты делаешь и даже не понимаешь, что делаешь. Надо не раздумывать, а просто делать – и все. Тогда получаются самые интересные вещи.

"Ганди молчал по субботам", театр "Школа драматического искусства"

Недоросль: Жесткие планы пьесам мешают?

Букреева: Если есть конкретный сюжетный план, ты словно чудовище Франкенштейна шьешь. Лучше отключаться и больше доверять своим внутренним ощущениям. К сожалению, не всегда получается. Не всегда можно впасть в дзэн, в медитацию. Вечно оглядываешься: а вдруг это не поймут, а вдруг эта тема не зайдет? Такие потребительские мысли мешают, чем их меньше, тем чище получается сам процесс. Думаю, надо периодически выезжать куда-то в Индию и сидеть в позе лотоса пару недель, заряжаться. Но легко быть безмятежным, независимым от всего, если ты сидишь в пещере и не общаешься с людьми. А как только ты попадаешь в некое сообщество, все равно становишься слегка зависимой. «Ганди» был написан без лишних мыслей, и он легко писался, я не сделала в тексте ни одного исправления.

Страшно, когда тебя транслируют неверно

Недоросль: Смотришь ли ты спектакли по своим пьесам и что испытываешь в этот момент?

Букреева: Не могу пока определиться со своими чувствами. Совсем недавно была на показе курса Ивана Благодера. Они взяли «Чужого», пьесу, которую очень сложно поставить, и сделали чудесный эскиз! Я после него выпорхнула на крыльях счастья. Специально ради показа прилетела на день раньше с лаборатории – и не зря, это был настоящий восторг!

"Чужой", читка

И была ситуация с тем же «Чужим», когда после просмотра я чуть не разревелась. Подумала, если буду так реагировать, то вообще не стоит ходить на работы по моим текстам. Страшно, когда тебя транслируют неверно, когда тебя исправляют, добавляют в твой текст свои слова, у тебя не спросив. Считаю, тогда надо писать «по мотивам». Я готова отвечать за свой сюжет, текст, а не за мысли транслятора. Для меня проблема, если в моих пьесах что-то меняют. Меня же представляют миру, а потом звучит не мой текст. Но пока совсем не ходить на показы не могу. Часто мне очень нравится, как работают актеры и приятно подходить к ним, благодарить. Для меня это важный момент.

Недоросль: Чего ты избегаешь в пьесах?

Букреева: У меня есть запреты – не пишу о религии и о национализме. Стараюсь не трогать эти спекулятивные вещи.

Недоросль: Какое, по-твоему, сегодня время для драматургов? Я имею в виду именно в контексте театральной жизни, где проходит все больше конкурсов пьес.

Букреева: Наверное, хорошо, что конкурсы проводятся. С другой стороны, человек может отправить пьесу всей своей жизни, а она не подойдет на конкурс из-за темы. Или потому, что жюри хочет взять очень разные пьесы, а пришли три на одну тему. Похожее иногда с актерами бывает – талантлив, но такой типаж уже есть. Во всех конкурсах меня этот момент немного смущает. Не все же знают внутреннюю конкурсную политику. И человек отправил пьесу, не прошел и думает, что его не оценили, бьется головой о стенку, решает бросить писать. От этого никуда не деться. Но чем больше конкурсов, тем лучше. В один не попал, а на другом иные критерии, к тому же субъективное мнение никто не отменял. К примеру, кто-то считывает все четыре уровня истории, а кто-то только свой, который коснулся его жизни. В целом сегодня все очень интересно, но мне иногда все равно кажется, что драматург самый уязвимый в пищевой театральной цепочке. Он в самом ее конце.

Недоросль: С чем связано такое ощущение?

Букреева: Драматург зависим. Меня очень волнует тема свободы-несвободы. К примеру, ты – смелый автор и скажешь: «Не делайте так мою пьесу». А театр тогда ответит: «Хорошо, вообще не будем ее делать». Известные авторы согласятся: «Не делайте, не особо и хотелось». А начинающие драматурги так не скажут, промолчат. Есть в этом несвобода. Я слышала замечательные истории про английский театр, где у авторов больше прав, их уважают. Любое измененное слово согласовывается с автором законодательно. У нас это, мягко сказать, не принято.

Недоросль: У тебя есть пьеса, которая, на твой взгляд, могла бы привлекать больше внимания режиссеров? Может, все ставят «Ганди», а ты думаешь, лучше бы они выбрали другой твой текст…

Букреева: Мне бы хотелось, чтобы «Про дождь» поставили. И, конечно, по «Чужому» увидеть бы спектакли. И «Томми» ставят в основном в детских студиях, постановка на Новой сцене Александринки в профессиональных театрах единственная. Подросткам он нравится, я вижу это по их реакции. Мне всегда казалось, там заложена важная мысль – не о доступной среде для людей с особыми потребностями, а об отношении к людям, которые отличаются от других. Но я стараюсь не думать о непоставленных пьесах – от таких мыслей становится печально.